Глава 18. Цена правды

— Что ты ей рассказал? — спрашивал Александр у Игната. Его голос звучал глухо, будто пробивался сквозь вату, и от этой глухоты становилось страшнее, чем от крика. — Отвечай мне, когда я спрашиваю!

Резкий удар по лицу — и Игнат выплюнул сгусток крови. Он с презрением посмотрел на своего… друга, если его ещё можно было так назвать. В этом взгляде не было мольбы, не было даже страха — только горькая усмешка, будто вся эта сцена казалась ему нелепой, почти абсурдной.

— Ничего, — прохрипел он.

— Ты врёшь! — снова удар, теперь в живот. Игнат скрючился от боли, но вдруг рассмеялся — коротко, хрипло, почти беззвучно.

— Смешно тебе, сукин ты сын? — процедил Александр, и в его голосе зазвенела ярость, готовая перерасти в безумие. Он резко развернулся и пошёл на кухню, а вернулся уже с ножом для рубки мяса — тяжёлым, зловеще поблёскивающим в тусклом свете. Подойдя к парню, он приставил лезвие к его горлу. — А так тебе смешно?

— Смешно, — прохрипел Игнат, и в его глазах, несмотря на боль, плясали безумные огоньки. — Смешно, что ты думаешь, будто это что‑то изменит.

Александр замер. Нож дрогнул в его руке. Он ожидал увидеть ужас, мольбы о пощаде, слёзы — хоть что‑то, что подтвердило бы его правоту, его власть. Но не этот вызов, который, казалось, исходил из самой души Игната, холодный и неукротимый.

— Что ты несёшь? — прошипел Александр, сильнее надавливая на лезвие. Тонкая струйка крови потекла по шее Игната, но тот даже не вздрогнул.

— Я несу правду, Саша, — голос Игната стал тише, но в нём появилась какая‑то странная, пугающая уверенность. — Правду, которую ты так боишься услышать. Правду о том, что ты сам загнал себя в этот угол. Ты строил свою месть как крепость, а она стала твоей тюрьмой.

— Что она знает? — выдохнул Александр, и его голос дрожал, выдавая ту самую уязвимость, которую он так старательно прятал.

Игнат медленно выпрямился, вытирая кровь с губы плечом. Его взгляд был острым, пронзительным, будто он видел не только Александра, но и всё, что тот пытался похоронить глубоко внутри.

— Она знает всё, Саша. Знает, кто ты. Знает, что ты сделал. И самое главное — она знает, что ты не сможешь жить с этим вечно.

— Ты пожалеешь об этом! — закричал Александр, его голос срывался на хрип. — Ты пожалеешь, что родился на свет!

Игнат лишь усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она могла бы отравить целый город.

— Может быть. Но ты пожалеешь ещё больше. Потому что теперь ты один. Со своей правдой. И со своей ложью.

Ярость накрыла Александра волной, лишая его последних остатков самоконтроля. Он ударил — со всей силы, не думая, не чувствуя, не желая ничего, кроме как стереть эту усмешку с лица человека, который когда‑то был ему ближе брата.

Когда пелена ярости немного рассеялась, Александр увидел, как тело Игната лежит на полу. Увидел то, что натворил. Мир вокруг будто замер, сжался до одной точки — до этого ужасающего зрелища.

— Так тебе и надо, — прошептал он, но голос прозвучал жалко, неубедительно, словно он пытался оправдать себя словами, которые не могли ничего исправить. — Будешь знать, как друзей предавать.

Он прошёл мимо тела, пнув что‑то ногой — будто этот жест мог вернуть ему ощущение власти, контроля, силы. Но вместо этого он почувствовал только пустоту, холодную и безжалостную.

В кабинете, заваленном бумагами и пустыми бутылками, Александр опустился в кресло. Тишина давила, нарушаемая лишь его собственным тяжёлым дыханием. Он смотрел на свои руки, испачканные кровью, и чувствовал, как внутри что‑то ломается, рассыпается на мелкие осколки, которые уже не собрать.

Игнат. Его друг. Его предатель. Его жертва.

«Один», — прошептал он, и это слово эхом отдалось в пустой комнате. Один со своей правдой. И со своей ложью. Он знал, что Игнат был прав: он загнал себя в угол. И теперь выхода не было. Или, вернее, оставался только один путь — тот, который он сам себе выберет.

Александр поднял голову, и его взгляд упал на фотографию на столе. На ней они с Игнатом — молодые, смеющиеся,беззаботные, стоящие на берегу реки, будто весь мир принадлежал им. Он схватил фотографию и сжал её в руке, пока пальцы не побелели, пока края картона не впились в кожу. Слёзы навернулись на глаза, но он не дал им пролиться. Он не мог себе этого позволить. Не сейчас.

— Я не один, — прорычал он, и в его голосе звучала новая, холодная решимость. — Я сам себе закон. И сам себе судья.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на фонари. Огни мерцали внизу, как далёкие звёзды, холодные и равнодушные. Он знал, что ему предстоит долгий путь. Путь искупления. Или путь разрушения. Время покажет. Но одно он знал точно: он больше никогда не будет прежним.