Глава 7. Бумаги

После разговора с Демианом в вестибюле Лия вернулась в свою комнату и долго сидела неподвижно, глядя на фотографию. Она перечитывала надпись на обороте, снова и снова возвращаясь к одной и той же мысли: он знает. Он знает, но ничего не хочет делать. Она не стала его винить — не в её характере тратить силы на чужое нежелание. Она просто решила, что будет искать сама.

В полдень, когда дом затих, она спустилась в подвал.

«Ага, вот и сундук», — Лия опустилась на корточки перед ним, ощущая холод камня сквозь джинсы. Она перебирала бумаги, которые вчера лишь бегло осмотрела: старые счета, письма, выцветшие квитанции. Большая часть рассыпалась в руках, истлевшая от времени и сырости.

Ближе ко дну лежало несколько тетрадей в твёрдых обложках — кожаных, с потёртыми корешками. Лия достала одну и открыла. На первом же листе, в верхнем углу, было выведено аккуратным, старомодным почерком: «Екатерина Шереметьева. 1914 год». Это был её дневник. Почерк — тот же, что и на обороте фотографии, — женский, с длинными завитками.

Она села на холодный пол и начала читать.

Первая запись датировалась весной 1915 года. Екатерина описывала сад, весенний ветер, лёгкость, которая вдруг поселилась в груди. Через несколько страниц появился Дмитрий — сначала как мимолётное упоминание, потом как человек, который заставил её забыть о приличиях. Лия читала быстро, но впитывала каждое слово. Она почти слышала голос Екатерины — не тот, что звучал во сне, а другой, живой, девичий, уязвимый.

Когда она добралась до осени 1916 года, почерк стал неровным, буквы — мельче. Екатерина писала о том, как их семьи узнали об их отношениях. В одном из абзацев Лия наткнулась на строку, от которой похолодела: «Дмитрий сказал, что не даст разлучить нас. Он готов на всё. Я боюсь, что он сделает что-то страшное и непоправимое».

Она перелистнула несколько страниц, исписанных дрожащей рукой. Следующая запись была последней. «Он ушёл. Я не успела его остановить. Он оставил записку, в которой написал: "Я освобожу тебя"».

Лия закрыла тетрадь, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлое молчание. Дмитрий искренне верил, что его уход освободит её. Но клятва, которую они дали друг другу, не разорвалась — она трансформировалась, замкнувшись на роде Екатерины и сделав его гибельным для каждого мужчины её крови.

Лия взяла ещё один дневник — из тех, что лежали под первым, — и увидела, что почерк сменился. Это была не Екатерина. Тетрадь принадлежала её младшей сестре, Лидии, которая осталась в доме после трагедии. Лия открыла её и прочитала несколько страниц, пока не наткнулась на запись, которая заставила её замереть: «Мы думали, что проклятие исчезнет, если никто не будет о нём говорить. Но оно продолжается. И я не знаю, как его остановить».

Лия сидела в полумраке подвала, сжимая в руках дневники, и понимала, что держит в руках не просто бумагу. Это был голос тех, кто жил до неё. Это был их опыт, их боль, их надежда.

Она решила забрать тетради наверх и читать их при свете — в своей комнате, где её никто не побеспокоит. Завернув находку в тряпку, она поднялась по лестнице и вернулась к себе. По дороге её взгляд упал на ту самую надпись на стене в коридоре с инициалами Екатерины, которую она обнаружила ранее, и на мгновение остановилась, проводя пальцами по буквам.

Она не знала, какой путь приведёт её к ответу, но чувствовала: он начинается здесь, в этих бумагах, в этих строках, которые она только начала расшифровывать. И, возможно, в том, чтобы просто не закрывать глаза на то, что прячется за краешком правды.