Глава 9

Уроки пения.

Пять тысяч рублей были большой суммой, но долг составлял двадцать. И Милана знала, что ей нужно больше денег. Она решила зарабатывать унизительным, но единственным доступным для неё способом — давать уроки пения дочерям богатых купцов и мелких дворян. Она всегда хорошо пела — мать учила её с детства, говорила, что её голос — единственное богатство, которое у неё есть. Каждое утро она надевала своё лучшее платье — хоть и потёртое, но чистое, затягивала корсет, закалывала волосы в строгую причёску, брала ноты и ехала на извозчике через весь город — от одного дома к другому, от одной унылой гостиной к другой. Она терпела насмешки, снисходительные улыбки маменек, которые говорили с ней свысока и шептались за её спиной: «Ах, Шеймеры, те самые, что должны половине города», и не отвечала на колкости. Она знала, что для неё это единственный способ заработать деньги, не теряя остатков гордости. Она учила девочек петь — поправляла их дыхание, их дикцию, их голоса. Она показывала им, как правильно брать ноты, как стоять у рояля, как держать руки. Она терпеливо повторяла одно и то же по десять раз, пока ученицы не начинали зевать и смотреть в окно. Она пела сама — низким, грудным голосом, который наполнял комнату и заставлял замолкать даже самых болтливых купчих. Когда она пела, все замолкали и слушали. Даже самые скептичные маменьки забывали о своих сплетнях и просто наслаждались музыкой. — У вас чудесный голос, мадемуазель Шеймер, — сказала ей одна купчиха, когда урок закончился. — Почему вы не поёте на сцене? Вы бы имели огромный успех. — Я пою для себя, — ответила Милана с лёгкой улыбкой, пряча усталость. — И для тех, кто хочет слушать. Она возвращалась домой поздно вечером, уставшая до полусмерти, с больным горлом, с пустыми руками. Деньги, которые она зарабатывала, были копейками по сравнению с тем, что она должна была собрать. Двадцать тысяч — огромная сумма, неподъёмная для неё. Но она не сдавалась. Лукас, её младший брат, заметил однажды, что она худеет, что у неё появились круги под глазами, что она почти не спит. Он зашёл в мастерскую и тихо спросил: — Милана, ты больна? Ты выглядишь уставшей. — Нет, — улыбнулась она, пряча покрасневшие глаза. — Я просто много работаю. Иди играй на виолончели. Ты так хорошо играешь, когда никто не слышит. Лукас посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул и вышел. А она снова взяла в руки карандаш и начала рисовать. Она рисовала Александра — снова и снова, словно боялась забыть его лицо, словно каждое прикосновение к бумаге приближало её к нему. Она рисовала его в профиль, анфас, с закрытыми глазами, с лёгкой улыбкой. Она рисовала его руки, его плечи, его волосы. Она заполняла альбомы его лицом, как одержимая, как человек, который боится, что потеряет память. «Ты не забудешь меня, — прошептала она, глядя на свежий рисунок. — И я не забуду тебя. Даже если мы никогда не увидимся». Она не знала, что он тоже не мог забыть её. Что он думал о ней каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение своей жизни.