Глава 10. Аня и Таня.

В этом районе Есения не любила гулять: в ее юности он прославился, как местные трущобы. Доехать сюда от центра было недалеко, но контингент вызывал опасения. На долю именно этого района приходилось большинства преступлений, как слышала Есения еще будучи школьницей. За огромным крытым стадионом синего цвета, дома выстраивались словно матрешки: по росту друг за другом. Многоэтажки желтого и серого цвета редели на фоне устрашающего ГЭС. Тот извергал из себя облачные пары и красиво мерцал на конце самой высокой трубы. Электролинии тянулись причудливыми узорами поверх серых облаков, сливающихся в одно полотно с ясным небом. Низкие ларьки разрывались от громких песен по радио, а рядом с ними красовались желтые квасные бочки с юными мальчиками во главе кассы. Пахло выпечкой и отходами. На одной из многоэтажек растянулся портрет нынешнего главы. На плакате большими буквами сияло: «В светлое будущее, наш Тихий».

Олег Николаевич открыл дверь, и Есения сразу узнала его. Блеск его черных глаз не погас, хоть внешне мужчина осунулся и постарел. Его поседевшая шевелюра редела, но улыбка осталась прежней, как со страниц газет 2012 года о знаменитой поимке опасного «тихого маньяка».
– Здраствуйте, Олег Николаевич. Я Есения Алексеевна – журналистка издательства «Черная книга» Молдова. Простите, что без предупреждения, но я…
– Я знаю, кто вы, – мягко улыбнулся мужчина. – Вася позвонил. Сказал, что вы непробиваемая, но, возможно, я захочу поговорить с вами.
– Василий? – Есения вошла в холл, неловко улыбаясь.
– Борисевич.
Есения усмехнулась, разуваясь. Она и забыла его настоящее имя. К ее ногам подбежала белая пушистая кошка и стала кружиться вокруг кроссовок. Есения с улыбкой погладила ее, та стала мурлыкать.
– Мурка, не доставай гостью. Проходите.

Холодильник на кухне следователя был обклеен марками. Пока Олег Николевич заваривал чай, они оба молчали, слушая репортера из телевизора. На стене висела фотография семьи Макаровых.
– Я могу сфотографировать? Для статьи, – кротко спросила Есения.
Олег Н. кивнул.
– Жена моя Таисия умерла в том году… Рак. Сыновья разъехались, а я вот тут остался. Не могу бросить свою Мурку, – ласково протянул он ее имя.
Кошка залезла к нему на колени и замурлыкала. Есения села за стол. Она положила телефон на стол и спросила разрешение на запись разговора. Следователь не был против, наоборот, с улыбкой пододвинул ей пиалу с конфетами «Ласточка». Есения не любила их, но из уважения сьела одну, запив крепким чаем из граненого стакана. Сделав еще пару глотков, она спросила:
– Вы давно на пенсии, не скучаете по службе, Олег Николаевич? Сначала хочу рассказать о вас, как о главном герое своей статьи, а после уже приступить к вопросам о поимке человека, из–за которого я здесь.

– Приятно слышать, что главный герой не человек, загубивший столько душ, а работяга из глубинки, – широко улыбнулся он. – Я работал на налоги наших граждан, я был обязан им и себе поймать его, – морщинки в уголках его глаз задрожали. – Может, печенье?

Есения отказалась.

– По службе скучаю. Я приехал сюда по распределению будучи мальчишкой, мне было около двадцати двух…

Есения слушала с интересом.

Как юный участковый не мог справиться с национализмом, с которым столкнулся здесь – в Якутии впервые. Как коренные жители этого города были против, чтобы их участковым был русский. Косые взгляды и непрекращающиеся разборки. Но люди свыклись, привыкли друг к другу, и стали работать, как говориться, душа в душу. Сам Олег приехал из Иркутска, поэтому не слишком испугался суровой погоды крайнего севера, хоть и малость удивился.
– К здешним зимам привыкал долго, – улыбался он, отпивая крепкий чай. –

Как женился здесь на местной, будто всегда к ним и тянулся душою, в их край. Помню, она в театре кукол вышла на сцену и запела, я так был поражен ее голосом и красотой. Красивая такая, в национальном костюме, с причудливыми украшениями на шее.

Он принес фотографии. Таисия была невысокого роста, но всегда улыбалась во все тридцать два зуба на фотографиях. И украшения эти он Есении показал. Головные серебрянные украшения – бастынга. Кожаный или металлический обруч, к которому с двух сторон крепились длинные цепочки–подвески, обрамляющие лицо. Некоторые бастынга, как знала и сама Есения, имели одну или две поперечные перекладины, напоминающие шлем. Нагрудно–наспинный комплект украшения, который был на будущей жене Олега в их первую встречу, виднелся на одной из черно–белых фотографий. Первый ряд его был выложен из цепочек, затем виднелась плоская трапециевидная пластина, к которой тоже крепились длинные цепочки с подвесками. Такое украшение выглядело массивным и спускалось аж до бедер хрупкой Таисии.

– Родители вашей будущей жены не были против, что вы – русский?

– Были, но я была их участковый, – рассмеялся бархатным голосом Олег Николаевич. – Поэтому они смирились.

– Свадьба была по их традициям?
– Вы ведь тоже отсюда, Есения? – она кивнула. – Знаете, что это все давно в прошлом. Конечно, ее отец как–то сказал, что им нужен калым. Я смеялся, говорил, мол какой калым, если только жигуль мой забирайте. Но тесть удивил меня, на свадебный стол принес рагу из оленины и кровяную колбасу. Кумыс еще на стол поставил. Я думал, это моя последняя ночь, – смеялся он. – Но было вкусно, гостеприимные люди. Хотя, оленину так и не полюбил, сколько бы Таисия ее не готовила.

– А сыновья ваши где?
– Старший в Якутске, тоже участковый. Младший в Питере, он у меня артист, весь в маму. В театре играет, вечно забываю, в каком именно…

Так и стемнело, пока они обсуждали жизнь Олега Николаевича в Тихом. Закат был ярко красный, словно горизонт загорелся, а после – потух. На кухне стало прохладно, и Мурка перебралась в гостинную. Есения и Олег Николаевич снова стали пить чай, уже какой по счету, никто из них и не знал. Он достал варенье, покупное, и налил в пиалу. Вкусное, малиновое.

– Когда нашли первую девочку – Аню, у нас в отделе у всех волосы дыбом встали. Девчонка то была из коренных... Тут то все и начали, мол понаехали русские, убивают девок наших и так далее. И ничего, что пол города уже русских то было, снова все за старое взялись. Понять их можно, такая трагедия, девочке было двенадцать лет, над ней надругались, задушили и оставили в лесополосе. Я уже тогда был оперативником, и поехал туда со своим следователем. Зрелище страшное… Впервые, я видел труп дитя, – глаза у Олега Николевича задрожали. – Мой следователь, покойный Марат Андропов, сказал мне тогда, что минус его должности – хладнокровие. Я и не понял его тогда, как так можно… Сейчас понимаю.

– Вы думали тогда, что это маньяк?
– Нет, конечно. Она была первой девчонкой, надеялись, что и последней. Тогда Марат Андропов пытался посадить ее отчима за это. Тот пил, да и мать запойная была. Тетка только у Ани была женщина хорошая, с моей женой работала в театре кукол. Она все суетилась, что не родители вовсе убили то. Но отчима посадили, в итоге–то.

У Есении глаза округлились от услышанного, Олег кивнул:
– И такое бывает. Кто же знал.

– Как доказали?
– Надавили, он признательное показание дал. Все тогда замолчали, ведь не русский убил, а их же, да еще и отчим. А дальше уже стало и неважно, кто он по крови–то. Потому что следующая девочка была русской. Аню нашли ведь в 2006 году, насколько я помню, а Таню в конце 2007 в ноябре. Точно помню то время, тогда город снова содрогнулся. Тихий уже не был такой тихий.

Ветер в тот вечер был ледяной, пронизывающий до самых костей. Милиционерский бобик остановился на обочине, и Олег прижался лбом к окну, покрытому снежинками. Ноябрь в Якутии всегда холодный, но в тот вечер он был особенно леденящий. Падающий снег обжигал щеки и заметал еле заметную тропинку. Приходилось щуриться, чтобы не обжечь глаза. Поднялся ветер, и толпа грузных мужчин остановилась друг за другой, чтобы переждать. Завыл вьюн, завертелся и побежал им навстречу. Они отвернулись, но у Олега унесло шапку–ушанку. Он наклонился за ней, чуть повалившись в сугроб. Вьюн не унимался, все кружился и бежал по кругу, визжа на весь темный почерневший от летних пожаров лес. Спустя минуту, что они стояли, уже выросли метровые сугробы. Деревья дрожали от леденящего ветра, а луна на небе засияла ярче, когда следователь Марат приблизился к огорожденному участку. Участковый шел следом. Под снежной шапкой виднелась обнаженная бледная рука. С нее свисал золотой тонкий браслет. Марат присел на корточки и осторожно смахнул снег с девичьего лица.

Есения отвернулась к окну, глаза защипало от слез. Олег Николаевич замолчал, шмыгнув носом. В кухне повисла минута тишины по умершей тогда Тане. Есения зажмурила глаза, чтобы не расплакаться. Руки заледенели, как из воспоминаний Олега. Она прижала их груди и стала греть. В ее профессии это была нередкость – слышать душераздирающие истории, но лишь здесь, в Тихом, все происходящее воспринималось очень остро. Для Есении это была проверка на прочность. Она смахнула слезу и повернулась к мужчине, тот уже ее ждал.

– Тане было также, как и Ане, плюс минус. Я пытался запомнить об этих девочках все, чтобы всегда их помнить. Это моя дань памяти им. Но, увы, у старости на нас свои планы.

– Отчима Ани оправдали?
– Он умер в тюрьме от туберкулеза до того, как нашли Таню. Наутро, уже весь город был в курсе, хоть мы и старались не распространять информацию. С ней поступил он также, как и с Аней. Разве что, Аню нашли летом, а Таню в снегу в ноябре. Зрелище страшное, я думал, что после Ани мое сердце уже так не дрогнет, но…

– Тогда вы уже догадывались, что у вас появился серийный маньяк?
– Еще нет. Да, было похожее преступление, девочки похожи, разве что, Таня была русской. Тут все и усложнилось, не бывает ведь у маньяков разных по таким ярким особенностям жертв, тогда мы так считали. И у Тани семья была хорошая, она была дочерью пожарника и учительницы русского языка. Тогда никого не могли найти, но парень недалеко от того леса ограбил в ту ночь ларек, и все повесили на него, – Есения вопросительно уставилась на Олега Николаевича, тот смутился. – Написал признательное показание снова. И его посадили.
Есения попыталась сохранить хладнокровие и виду не подать, но ее глаза горели от несправедливости. Олег Николаевич ее понимал:
– Согласен, это ошибка нашего ОВД, но, тогда было такое время. Люди боялись и требовали посадить «кого–нибудь». Его посадили в тюрьму, там сокамерники и убили его за насилие над Таней...

– Которое он не совершал, – продолжила Есения.
– Да, – на выдохе ответил следователь, с горечью в глазах смотря на нее.