Глава 11. Первый поцелуй.

Яркое солнце горело за облаками. На улице держалась духота, покрытая мутным облаком гари. Леса снова горели, жалобно источая зловонный запах. Жигуль Михея ехал по бездорожью, поднимая пыль и песок с дороги. Есения закашляла, закрывая тугой ручкой стекло. В машине стало невозможно дышать, по вискам у Есении потек пот.

Около прибывшего поезда уже стоял Демид. Громкоговоритель разрывался от предупреждения о следовании нечетного состава по соседним путям. Люди, как муравьи, перебегали зеркальные рельсы, наперекор советам громкоговорителя. Михей остановился позади сестры и закурил.
– Добро пожаловать! – Есения и Демид крепко обнялись. – Я уже и не мечтала работать с тобой этим летом.

– Влад сдался, – торжественно объявил Демид.

Михей наблюдал за Демидом, ведь тот отличался от здешних кардинально. Светловолосый, явно крашенный, в оверсайзе и рваных джинсах, он выглядил на фоне остальных как белая ворона. Демид высвободил Есению из объятий и дружелюбно улыбнулся Михею. Тот щелчком пальцев выкинул сигарету и протянул руку для рукопожатия.
– Мой мелкий, – гордо объявила Есения и запрокинула руку Михею за шею, еле дотягиваясь до него. – Это – Демид, моя правая рука, мои глаза, мои ноги и, в принципе, мой пацан.

– Добро пожаловать, – улыбнулся Михей и обратился к Есении. – По–больше местоимения «мой», сестренка, чтобы мы не сомневались в твоем богатом словарном запасе журналистки.

– Я оператор, – пояснил Демид, когда Михей повел их к машине. – Есения берет интервью, я его снимаю. Иногда работаю с материалом, помогаю так сказать. Влад сказал, чтобы я снимал здесь все, что разрешат, по возможности.

Они тряслись в жигулях по каменному гравию, держась за поручни. Было жарко, а Михей прибавил громкость на магнитофоне, рассеивая гнетущую тишину. Играла песня «Хочу перемен» группы «Кино». Демид не слишком близко нал данный трек, но бодрое подпивание куплета Есенией его воодушевил. Она открыла окно, вгоняя в салон жару и пыль, и громко закричала:
– Перемен требуют наши сердца!

– Может Басту включить или Bahh Te? – предложил Михей.
– Чтобы Демид перекрестился? – Есения разразилась хохотом. – На сегодня ему хватит.

Есения прижалась к опущенному стеклу и стала глядеть вдаль. Михей и Демид заговорили друг с другом, и она смогла замолчать. Пушистые облака взбирались высоко над солнцем, заслоняя его лучи. Редкие из них светили прямо в глаза Есении, от чего она щурилась, думая о том, успела ли она утром намазать лицо SPF. Волосы скользили по ветру, наполняясь запахом гари, а Есения вытянула руки и ловила пролетающие мимо пушинки белых одуванчиков. Те кружили в воздухе, будто парашуты маленьких людей, которые живут где–то там, далеко за ясным горизонтом. Наконец, голые равнины закончились и на смену им пришел густой темный лес. Острые концы сосен врезались в облака, распушаясь к низу широкими ветвями. Есения зачитала Демиду вслух о тайге, которую в эту минуту они проезжали. Тайга разрывалась от рева кузнечиков, от криков кукушки, но источала приятную прохладу, закрывая агрессивное солнце массивными деревьями. Демид восхищенно разглядывал пейзаж из окна, словно смотря киноленту в лучшем кинотеатре Кишинева. Лес здесь, в Якутии, казался живым и суровым.
– Будешь плохо себя вести, – деланно предупредила Есения, – мы тебя голого выкинем в лес, и тебя комары до смерти закусают, – она вытянула перед носом Демида кулак. – Вот такого они у нас размера.
– Нет, – воспротивился испуганный Демид, с ужасом рассматривая картинку из окна. – Такие здоровые?
– А то, ты еще стригунов не видел! – хихикал Михей. – Сядут на голову и подстригут тебе крашенные волоски.
– Фигня это все, а вот медведи, – мрачно протянула Есения.
– Да, идите вы! – психанул Демид и вжался в сиденье.
Есения и Михей одновременно громко заржали одинаковым смехом. И в ту минуту, они как никогда походили на родственников. Михей сделал музыку громче, и смех Есении прервался знакомой до боли мелодией, уносящей ее далеко на одинадцать лет назад.

Кто–то прибавил громкость на колонке, и стены в квартире начали содрогаться под звуки басов знаменитой песни. Жека сидела на Ване и громко подпевала песню, не выпуская из рук стакан с апельсиновым соком, перемешанным дешевой водкой. Есения лежала на плече у одноклассницы и смеялась с рассказов Сереги о том, как они ездили на соревнования по хоккею и похватили вшей в гостинице всей командой. Арина протянула ей стакан с апельсиновым соком и водкой, но Есения отказалась. Тогда одноклассница рядом предложила ей попить своего коктейля из небольшой пластиковой бутылки. Тоже оранжевый, но не такой мерзкий.
– Флеш с водкой лучше бы попробовала, – обратился к Есении Фил, протягивая ей свой стакан.

Она взглянула на него впервые за вечер. Его рука тянулась к ней. Есения совсем не хотела напиваться вместе со всеми, но хотела ответить на хрупкую близость, возникшую между ними. Серые глаза Фила затянули ее, превратили зал в комнату невинности, сотканную из серых волокон его радужки. Пухлые губы Есении вытянулись в улыбке, и Фил улыбнулся в ответ, когда их указательные пальцы встретились. Он смотрел в ее большие зеленые глаза и улыбался ей своими ямочками. Они были так глубоки, что Есения хотела оказаться в них, зарыться в них с головой и никогда оттуда не выходить.

– Ты не будешь? Ну, ок, – Арина обижено забрала свой стакан.

Фил облокотился на спинку дивана в противоположной стороне от Есении. Их разделял длинный залитый соком стол, но и это не была преграда для их атомов, что встречались, устав от долгой разлуки. Кто–то предложил покурить, и ребята пошли на балкон. Фил пошел с ними. Зеленые глаза Есении провожали его, он обернулся к ней перед выходом из зала. На коже ее поднялись мурашки и сердце быстро застучало в груди. Она выпила предложенный Филом флеш и пошла на балкон следом за ним.

– Ого, нифига себе! – закричала Жека, с сигаретой во рту, увидев Есению за балконной дверью.

Фил подкурил ей и обернулся. Есении стало неловко, она шагнула назад и не решилась войти внутрь. Удивленный ее появлению, Фил смущенно улыбнулся ей. Показал пальцем, что откроет дверь, если она захочет войти. Есения замотала головой, краснея от смущения. Она хотела войти, когда он останется один. Жека с улыбкой наблюдала за тем, как улыбается Есения, общаясь с Филом. Она давно уже поняла очевидное между ними, возникшее так внезапно и так неловко, потому что впервые.
– Так места тут уже нет, вы че, балкон не резиновый, – объявил хозяин квартиры у другого конца балкона. – Тут и так еле шесть лбов поместилось.
– Может, закажем в конце концов пиццу? – предложила Жека, желая быстрее согнать друзей с балкона.
– Ты платишь? – возмутился Серега.

– У вас денег нет, нищеброды? – вмешался высокомерный Ваня.

– Есть, конечно! Закажем, давайте, – протянули шесть ртов.

Когда все вышли, Жека подмигнула Есении и побежала в зал, замыкая цепочку уходящих. На балконе остался один Фил. Есения зашла и села на диван, он сел рядом. Все еще курил, молча смотря на нее. Из щелей деревянного балкона на девятом этаже, ветер задувал внутрь и колыхал закрученные локоны Есении. Гремел дрожащий железный подоконник, не давая тишине стать интимной. Есения смущенно поджала губы, и с улыбкой обратилась к Филу:
– Есть сигарета?
Удивленный Фил протянул ей пачку, и Есения достала оттуда одну. Ему было интересно, насколько далеко она готова зайти, чтобы остаться с ним подольше. Курить Есения не умела и никогда не пробовала, но здесь, на балконе, хотела расстянуть удовольствие близости с ним. Фил протянул к ее губам заженную зажигалку и поджег табак. Сигарета заскрипела между ее тонких пальцев. Есения сделала вид, что курит. Она задерживала дым во рту, как взрослая, а после выдыхала. Фил рассмеялся, находя забавным ее попытки притвориться курильщицей ради него. Он и сам смущался, словно и для него это чувство было впервые. Внезапно, он серьезно взглянул в ее лицо и заговорил:
– Не по–настоящему куришь. Не умеешь?
– Умею, – заупрямилась Есения.

– Ладно.

Фил облокотился на спинку дивана, прижавшись локтем к Есении. Та задрожала, тело пронзил импульс. Дыхание сбилось, а в горле мучительно пересохло, лишая ее возможности подать голос. Есения почувствовала, как с головы до пят ее пронзила дрожь. Она не решилась отодвинуться, выдав тем свое волнение. А Фил улыбался тому, что было и так очевидно. От него пахло каким–то морским одекалоном, который рекламировали на каждом канале круглые сутки.
– Ладно, не умею. Научишь? – осмелела Есения.
Фил повернулся к ней. Его черные ресницы касались густых бровей, Есения не могла отвести взгляда, сжимая между зубов сигарету.
– Вот так, – он всунул сигарету между своих губ, – теперь вдохни, глубоко.

Есения постаралась повторить и начала кашлять. Фил рассмеялся, стуча ее по спине.
– Давай по–другому, вдохни и задержи дым во рту, – Есения повторила. – Теперь испугайся и вдохни.

Она снова закашляла. Фил внезапно схватил ее за колени и развернул к себе. Есения осторожно повернулась к нему, поджав под себя ноги и сев в турецкую позу. Фил поступил так–же. Они прижимались коленями и смотрели друг на друга. Фил рассказывал, как научился курить сам, Есения его не слушала. Она блуждала по заснеженному краю его радужки, падала в глубокий зрачок и пыталась выбраться. Кричала, но ее не слышали. Сердце дрожало в груди, качая по венам морской аромат Фила. Все клетки ее тела наполнялись Филом, каждый импульс передавал в мозг его имя. Внутри него было тепло, так знакомо, словно это место всегда было ее домом. Есения потянулась к нему, но тут же отпрянула. Он и не заметил этого, рассказывая про фильтр в сигарете. Когда их глаза снова встретились, на этот раз замолчал Фил.

Он понял, что она внутри него: сидит и не слушает. Зрачки в ее глазах стали шире, и Фил смог разглядеть там свое отражение, такое же влюбленное, как и ее напротив.
Арина вошла на кухню и осторожно потянулась на носочках, заглядывая на балкон.
Есения прикусила нижнюю губу, от чего верхняя кончиком дернулась вверх. Фил потянулся к ней, и осторожно передал из своих губ сигарету Есении. Ее уже истлела между замерзших пальцев. Она приоткрыла губы и сжала его сигарету между ними. Пальцы Фила робко скользнули по ее щеке, по краю подбородка. Между ними возникло напряжение.
– Вдохни и испуганно скажи: «Папа идет!», типа он застал тебя за курением, – продолжал учить ее Фил.

Есения повторила, и никотин спустился по гортани, через горло, прямо к легким. Она выдохнула. Никотин заменил в крови одеколон Фила и слился с ее клетками. Есения обмякла, облокотилась боком на спинку дивана и закрыла глаза. Голова закружилась, по телу разлилась сладостная истома.

Фил тоже облокотился боком на спинку и мучительно–страстно смотрел на Есению.

Она снова затянулась, сигарета тлела между пальцев. Почувствовала, что Фил потянулся к ней, и открыла глаза.
Арина разозлилась, и со слезами на глазах выбежала из кухни.
Фил забрал сигарету из губ Есении и затушил ее в пыльной пепельнице.
– Тебе хватит. Это вредно, потом будешь жалеть. Курение убивает, в курсе?

Есения вопросительно смотрела на него, никотин придал ей уверенности. Она приблизилась, упираясь коленями в него. Фил поднял голову со спинки и посмотрел на ее дрожащие губы. Уверенно дотронулся до них большим пальцем. Есению ударило током, она никогда не чувствовала подобной дрожи. Закрыла глаза, чтобы не потерять равновесие, сидя на балконе. Теплые губы Фила накрыли ее. Щеки у Есении вспыхнули жаром, руки вспотели от мандража. Его язык проник внутрь, и Есения впервые узнала его на вкус. Она запомнит этот день, обведет в календаре своей жизни, как «Первый поцелуй». Никогда не забудет. Ладонь Фила скользнула по овалу ее лица и вошла в волосы. Пряди Есении сочились сквозь его тонкие пальцы, а он нежно целовал ее губы, играя с ее языком. Есения обхватила его шею вспотевшими ладонями и всем телом прижалась к нему. Внезапно, в дверь постучались. Стекло задрожало, и оба оторвались друг от друга. Ваня смеялся, показывая им пальцем, чтобы они выходили. Пиццу привезли. Есения и Фил робко взглянули друг на друга и по–очереди вышли с балкона, разойдясь по разным углам зала.

Есения открыла глаза, когда остановились около ее дома. От тоски по Филу в глазах навернулись слезы, такого она уже больше никогда не испытывала и врядл–ли испытает. Первое влечение такое хрупкое и сильное, что невозможно его повторить. Пока не наступила старость, его можно только помнить.