Глава 12. Добрые глаза убийцы.

Лицей номер два, где когда–то работал Михаил Топрыгин учителей физической культуры, предстал перед Есенией и Демидом громадным зданием. Они смотрели на него снизу вверх, будто спрашивая, как он мог допустить такое в своих стенах. Лицей не отвечал. Мимо проходили незнакомцы, обращая внимание на таких–же незнакомцев перед входом. Есения с Демидом вошли внутрь, прошли через арку и остановились у охранника. Тот посмотрел на них из–под густых бровей, как на школьников, опоздавших на занятия.
– В столовую поесть? – презрительно спросил он. – А летом столовка не работает, – с наслаждением разочаровал он их.
Есения закатила глаза.
– Нет, мы к директору, она в курсе. Есения Алексеевна – журналистка. И мой коллега Демид.

– Минуту, – мужчина позвонил и уточнил информацию. – А, проходите.

– Забыть бы уже этот кошмар, – причитала немолодой директор, метаясь из одного конца кабинета в другой. – Такой вежливый был мужчина, умный, непьющий. Я тогда была завучем, но он всегда казался обоятельным человеком. Семьянином! С такой гордостью говорил о сыне, с такой любовью о жене.
– Еще бы, – скептично усмехнулась Есения. – Не против, если я включу диктофон? Мой оператор может заснять лицей внутри? Для репортажа.
– Конечно, только не снимайте туалеты, там еще не сделали ремонт, – оправдывалась женщина.
Есения включила диктофон.
– Каким он был работником и человеком? Дети любили его?

– Михаил был обычный мужчина, ну как, непьющий, хороший, работящий. Обходительный, вежливый, непроблемный совершенно. Никогда замечаний никаких не было, жалоб не было, у него даже класс свой был как–то, там тоже все хорошо было. Выпустились еще в 2010 году они.
– Почему он больше не брал себе классы? – спросила Есения, подперев голову рукой.

– Не знаю, – она развела руками. – Особо не требовалось, детей меньше стало. Он и не просил.
Есения и Демид молча переглянулись.

– Вы слышали, чтобы он подглядывал или приставал к девочкам? К мальчикам?
– Упаси Господь, – женщина упала на стул. – Никогда!
– Его ученица говорила, что ее одноклассница жаловалась, что он подсматривал за ней, – уперто настаивала на своем Есения.
– Сейчас–то конечно, навыдумывают всего. Меньше надо в коротких юбочках хвостом вертеть, – строптиво ответила директриса.
– Если они в коротких юбочках, то над ними можно надругаться? – Есения не поверила своим ушам, мрачно подытожив. – Вы с ним из одного теста.
– Я не это имела в виду, – покраснела она. – Мужчина он был галантный, никогда бы не подумала на него такое.
– И многим в коллективе он нравился также, как и вам? Завидовали, что ему нравятся девочки, а не женщины? – у директрисы глаза покраснели от злости. – Шутка, – отмахнулась Есения, нагло улыбаясь. – Может быть, у него была любовница?
Директриса теряла контроль, держась как можно вежливо, сквозь зубы процедила:
– Семьянин!
– Еще какой, – передразнила ее Есения и решила закончить этот нелепый разговор. – У него был кабинет? Или зал? Тоже можно снимем?
– Да. Я попрошу, кто тут сейчас, чтобы провели вас по нашим стенам, – директриса была рада отвязаться от настырной журналистки.

– А странностей у него никаких не было? – остановилась Есения у выхода. – Не замечали?
– Так ведь, а как заметить? Жена с ним жила и не замечала, а мы – коллеги, тем более, откуда бы? Обычный был, говорю, общался если надо, молчал если надо, как и все мы. Это ведь не какой–то злодей из фильмов, а обычный человек. Ну, то есть, преступник, но по ним сразу и не скажешь. Глаза добрые всегда были, я так считала, пока все не открылось. Были ли они добрые или мне так казалось, потому что я не была девочкой–подростком, не знаю.

Внутри лицей жил своей жизнью, которая сейчас была не так весела из–за отсутствия детей. Длинные коридоры тянулись по периметру большой школы, углубляясь в темные закрытые на каникулы кабинеты. Откуда–то тянулся аромат свежей краски. Наверняка, красили туалеты. Охранник внимательно следил за гостями. Есения улыбнулась ему и помахала рукой. Мужчина отвернулся, словно совсем не следил за ними.
– Школы в России интересные, – усмехнулся Демид, – самобытные такие, не как у нас.
– А у вас какие? С дворецким на входе и попастной леди вместо директрисы?
– Ха–ха, смешно. Нет, но совсем другие.

Он навел камеру на потекший желтыми пятнами потолок. Есения дала ему подзатыльник, пальцем указав на длинный коридор, в конце которого открывался широкий стенд с фотографиями и наградами лицея. Здесь не было фотографии Михаила, все сняли после случившего. Есения встала напротив камеры Демида и стала рассказывать о том, чем занимался Топрыгин в роли учителя физкультуры.
К ним присоединился учитель труда, который знал Михаила лично и предложил провести их в спортивный зал, где когда–то вел свои уроки бывший преподаватель.
– Называть имени его даже не хочу, – камера Демида снимала идущего мужчину в профиль. – Мы ведь дружили… У меня тоже дети тогда были такого возраста. Конечно, не близкими были, но общались на работе. Вот тот зал.
Они вошли в огромный спортивный зал с потертыми цветными досками вместо привычного линолеума. Потолок был в два раза выше потолка в холле. На стенах висели плакаты со спортсменами лицея, во главе которых стояли другие учителя физкультуры. Здесь тоже пахло свежей краской, только было непонятно, что именно здесь покрашено. Вдоль длинных ярких стен стремились низкие зеленые скамейки, покрытые блестящим лаком. Окна под потолком источали яркий свет, хоть и были плотно завешаны сеткой. Видимо, здесь уже был прецендент, когда мяч долетел до потолка и разбил окно.
– А его фотографии есть? – спросила Есения, поворачиваясь к их собеседнику.
– Да, где–то остались пылиться в кабинете, пойдемте.

Демид приблизил объектив камеры на плакаты, и зашел в кабинет. Дверной проем был низкий, от чего пришлось опустить камеру с плеча. Внутри воздух стоял затхлый и повсюду кружились пылинки, поднятые вошедшей компанией с пола. Есения чехнула, ей пожелали быть здоровой. Демид запомнил эту традицию оздоровления через чихания.
– Здесь давно уже архив физкультурный, поэтому так пыльно. Никто тут не работает, – мрачно рассказывал мужчина. – На самом деле, просто все отказывались работать в ЕГО кабинете. Так он и превратился в склад.

В узком кабинете потолок был ниже, чем в холле. Даже не кабинет, а закуток. Стеллаж из облупившейся краски силой держал тяжелые папки, угрожающие выпасть на протертый линолеум. Учитель присел к нижней полке и стал рыться в папках. Они были бумажные, старые, и противно трещали друг о друга. Есения терпеть не могла этот звук, примерно также, как звук мела, скользящего по доске. Она присела к учителю, помогая ему разгребать бардак как можно аккуратнее. Не хотелось наводить еще и порядок в этом богом забытом месте.

– Знаете, как говорят, что всегда видно по глазам, что человек убийца? – разоткроверничалась Есения. – Вы что видели в глазах Михаила?

Заданный Есенией вопрос заставил мужчины впасть в ступор.

Он боком посмотрел в ее лицо, с интересом смотрящее в его глаза.

– У него были самые добрые глаза в нашем лицее, – внезапно ответил он.

Демид с Есенией вопросительно переглянулись.
– Это все выдумки, что возможно понять по взгляду и предотвратить подобное, – он поднялся и заглянул в камеру. – Это не более, чем сказка. У Михаила были добрые глаза, и дети его очень за это любили. Поэтому все и шли за ним.

– Думаете, что он их звал с собой прежде, чем убить? – пораженно спросила Есения, до этого и не допуская такой мысли. – Не выжидал и не следил?
– Нет, я уверен, что они сами шли за ним.

Алые сумерки опускались на Тихий, когда Аня в одном платье выбежала из дома. Родители снова напились, и один из их друзей все норовил проскочить в ее комнату. Одному ему было известно, зачем именно. В принципе, и сама Аня знала, зачем.
Позади гремело неумелое пение из двухэтажного многоквартирного деревянного дома. На втором этаже была квартира Ани, и сейчас она была самой громкой в том доме. Девочка уперто не оборачивалась, проходя по узкой тропинке в овраг и поднимаясь в гору. Шла мимо ларьков и детских площадок. Не знала, куда идет и зачем, но не хотела, чтобы папины друзья заходили в ее комнату. Чтобы трогали ее. Кромка алого заката окрасила горизонт, и Аня застыла, наблюдая за ним. Горизонт вспыхнул, и сумерки окончательно накрыли их город. За спиной шуршали деревья, в высокой траве дрожали неуснувшие кузнечики, ветер хрустел камнями по щебенке. Ветер поднялся, задул сильнее, и Аня отвлеклась, обернулась. Неподалеку виднелась детская площадка с беседкой. В тени высокой лиственницы, она казалась страшной и холодной. Желтая днем, черная ночью. Аня обняла себя за плечи и побрела к ней. Там она погреется и решит, куда пойдет. Может быть, тетя не спит, и она переночует у нее.

– Девочка, у тебя все хорошо? – спросил из темноты незнакомый мужской голос.

На улице стемнело, и Аня не могла разглядеть, кто стоит около беседки. Фонари от домов светили тускло, освещая лишь тропинки около подъездов. Аня прищурилась, и тогда луна осветила лицо взрослого мужчины. Он держал в руках хлеб и смотрел на нее.

– Да, я гуляю, – успокаивала она незнакомого дядю. – Сейчас домой пойду.
– Тебя проводить? А то уже стемнело, мало ли. Почему родители так поздно тебе разрешили гулять? – возмутился незнакомец. – Я в школе работаю, поэтому не бойся меня.

Мужчина подошел к арке в беседке, и тогда Аня смогла разглядеть его лучше. Он с улыбкой наклонился к ней, и она увидела его добрые глаза. У ее отца не такие. У его друзей не такие. Она посмотрела на руку, держащую хлеб. На пальце блестело серебряное кольцо, как у отцов ее одноклассников. Аня улыбнулась ему, наверняка, он тоже чей–то папа. Хороший папа.

– Мне недалеко совсем, – смутилась она такой заботой.
Он был русский, а в ее семье их презирали. Но Аня отличалась от своей семьи: она любила всех людей, если у них были добрые глаза. Она вышла из беседки и пальцем указала, где дом ее тети. Было и правду недалеко, но под луной темнела жуткая лесополоса за домом. У Ани пробежали мурашки от жути. Она боялась ночного леса: там жили лешие.

– Проводить? – улыбнулся широко ее новый знакомый. – Я дядя Миша, а тебя как зовут?
– Аня, – улыбнулась она, неловко поджимая губы.

– Сколько тебе лет, Аня?
– Двенадцать.
– Ого, моему сыну тоже столько же, – удивленно улыбался дядя Миша.

Он пропустил ее вперед и пошел следом. Наблюдал за тем, как красная ткань платья касается юных лодыжек Ани. Ветер поднялся, поднял Анино платье. Ее юные гладкие лодыжки были еще слаще. Она плохо говорила по–русски, с акцентом, но очень старалась, чтобы понравится доброму дяде Мише. Он рассказывал ей о своих учениках, она радостно смеялась. Вот бы и у нее был такой учитель или папа. В мимо проходящих домах, в окнах горел свет, и в окне у дома Ани тоже горел свет. Только вот в комнате Ани свет уже никогда не загорит.

Дядя Миша ткнул пальцем в небо и внезапно назвал созвездие на якутском языке, чтобы понравится ей. Аня в восторге уставилась на него. Дядя Миша подмигнул ей, она тоже знает это созвездие. Радостно заулыбалась: он точно мог бы быть ее папой. Не боясь больше ничего рядом с дядей, Аня и ее попутчик обогнули дом ее тети и спустились к лесополосе. Оттуда звезды было видно лучше, а дядя Миша захотел показать ей малую медведицу. Аня поддалась вперед, рассматривая крапления звезд над головой. Те рассыпались, словно роса на утренней траве. Это было последнее, что она увидела в своей хрупкой жизни, где глаза ее убийцы были добрее глаз ее родного отца.

– Вот она, – мужчина достал помятую фотографию и протянул Есении.
Демид навел камеру на фото, Есения поднесла ее поближе. Фотография сохранилась плохо, удивительно, что ее в принципе сохранили. По бокам она треснула, но все равно можно было разглядеть людей на ней.
– И правда: добрые глаза, – разочарованно сказала Есения.
Молодой Михаил Топрыгин улыбался, обнимая двоих парней по бокам от себя. Остальные ребята, стоящие в линейке, смеялись и тоже тянули руки к своему классному руководителю. От снимка обдавало теплом и добром. Есения прикусила нижнюю губу, руки дрогнули от волнения. Демид сфотографировал снимок.

– Самый страшный монстр необязательно страшный снаружи, – подытожил проводник Есении и Демида. – Нутро ведь скрыто от наших глаз.