Глава 17. Сами виноваты.

Толстые стены СИЗО не пропускали ни единого звука и света. Есения шла по единственному ведущему сюда коридору и шепотом считала до пятидесяти. Сердце ее дрожало каждый раз перед предстоящей встречей с тихим маньяком. Конвоиры открыли соседнюю дверь в комнате и завели Михаила Топрыгина. Посадили за стол и пристегнули наручниками. Громкий щелчок наполнил собой маленькую комнату, стол дрогнул, а Есения поспешила взять себя в руки. Лампа над ними светила блекло, изредка мигая. Михаил посмотрел на Есению. Около входа сидел на стуле Демид, разместив перед собой камеру. Есения поприветствовала Михаила добродушно, но сдержанно. Познакомила с Демидом и объявила, что сегодня его будут снимать. Михаил давно это знал, поэтому спокойно согласился.

– Я общалась со следователем Олегом Николаевичем. Он считает, что вы всегда были откровенны с ним наполовину, почему? – начала Есения.

– Я сказал все, что ему было нужно знать, остальное мое личное, – заверил ее Михаил.

Он с мягкой улыбкой смотрел на нее как, должно быть, смотрел на каждую свою жертву перед тем, как напасть.

– А со мной поделитесь своим личным?
Михаил хрипло рассмеялся и поддался вперед:
– А вы со мной?
Есения снова улыбнулась, когда лампа огалила ее лицо, полное глубокого презрения. Михаил знал, что она осуждает его сегодня, возможно, осуждала все это время.

– Поделюсь, – она достала из тетради фотографию и показала Михаилу. – Это Катя, мы с ней учились вместе в школе. Почему вы ее убили и закопали? С остальными вы обошлись получше, вам не кажется? – улыбка покинула ее уста. – Всех хоронили, а она в земле лежала. Почему?
Михаил достал из пачки, принесенной Есенией, сигарету и закурил. Курить было запрещено, но им обоим позволяли слишком многое в этих стенах. Топрыгин взглянул ей в глаза и откровенно рассказал о том, как убил ее школьную знакомую много лет назад.

Катя расклеивала по району листовки со своей предвыборной программой. Она мечтала стать президентом школы, их выбирали каждый год. Листовок было много, потому Катя пошла клеить их вокруг школьного района, чтобы их увидели другие ученики, кто не видел в школе. В ее голове – это был прекрасный план по захвату места президента. Она предложит поменять скучный звук звонка на бодрую мелодию. Предложит ввести внеурочные кружки и будет устраивать много развлекательных мероприятий. Кате казалось, что ей горы по колено и впереди ее ждет оглушительный успех. За тринадцатым домом стремилась узкая тропинка через небольшой парк, где люди часто выгуливали собак. Катя спустилась к ней, прошла к оврагу, из которого виднелась многоэтажка. Поднялась и вышла к дороге. На улице шел мокрый снег, а ветер так завывал, что Кате постоянно приходилось останавливаться, чтобы не потерять листовки. Небо затянулось хмурыми тучами. С этой стороны района ветер дул порывистее, и Катя не успела удержать листы – они разлетелись.

– Елки палки, – она принялась их собирать, когда белая машина остановилась.

Алена смотрела в окно из многоэтажки, наблюдая за соседкой.

Машина преградила Кате дорогу.

– Тебе помочь? – с улыбкой спросил Михаил.

– Здравствуйте.

Катя знала Михаила Сергеевича, он был учителем физкультуры у ее старшей двоюродной сестры. Он добродушно улыбнулся ей, открывая дверь. На улице стоял дубак, и Катя промерзла до нитки, собирая листовки с асфальта.

– А мне в тот дом, – улыбнулась она, тыкая в многоэтажку.

Дойти до нее можно было пешком напрямую, но на машине надо было проехать вокруг двух пятиэтажек и мимо гаражного кооператива.

– Ну, смотри, замерзла ведь совсем, Катюша, – ласково протянул он.

Она неуверенно посмотрел на Михаила Сергеевича и на многоэтажку. Губы посинели от холода, вот бы она надела шапку с утра и такой проблемы бы не возникло. Пальцами сжимая листы, Катя поправила второй рукой разлетевшиеся волосы. Да, слишком холодно, надо бы погреться.

– Хорошо.

Они доехали до гаражного кооператива как раз тогда, когда у машины проткнуло колесо. На улице стало темнеть, пока Михаил Сергеевич возился с ним на улице. Катя не боялась, она лишь смеялась с рассказов физрука о ее сестре. Он стал говорить тише, и Катя захотела выйти из машины, чтобы еще послушать, как ее старшая сестра упала, перепрыгивая через козла. Старшая сестра всегда ее дразнила, как младшую, и Катя хотела узнать о недостатках сестры, чтобы дразнить ее в ответ. И вот, учитель физкультуры так вовремя подвернулся ей, чтобы раскрыть все секреты. Катя подошла к нему, запахивая пальто. Обернулась лишь на минуту, когда разглядела с этой стороны города красивый пейзаж неподалеку. Яркое зарево пробилось через серые тучи, и окрасило верхушки деревьев оранжевым цветом. Как красиво, подумала Катя, и стала задыхаться.

– Ее волосы так пахли, – закрыв глаза, блаженно шептал Михаил, – я не мог остановиться.

Его лицо свело судорогой, и он приоткрыл губы, откидывая голову назад и не открывая глаз. У Есении глаза округлились от ужаса. К горлу подкатил ком, когда она поняла, что Михаилу доставляют его воспоминания истинное наслаждение. Секунда, и Михаил выпрямился, открывая глаза. Есения, впервые, не отвела взгляда, уперто и с презрением смотря в его лицо. А ему было плевать. Он устало вздохнул, затушив сигарету.

– Я не хотел с ней так, просто так вышло.

– С остальными хотели? – с вызовом спросила она.
– Чуть–чуть. Но я не монстр, я люблю детей, – и его добрым глазам можно было поверить. – Это будто монстр внутри меня, он просыпался и делал все сам.

– У вас нет диагноза, насколько мне известно, – Есения постаралась скрыть презрение, но свет от лампы стал ярче и осветил Михаилу правду. – Так почему вы закопали ее? Мерзлая земля уже осенью становится, она в принципе всегда у нас мерзлая. Это надо было приложить усилие. Что вы хотели спрятать?
Ей показалось, что Топрыгин вот–вот заплачет, но и это была иллюзия. Зрительная или световая, Есения не поняла. Жутко стало от мысли, что ей уже абсолютно нормально сидеть перед ним и слушать о зверствах. Более того, она нуждалась в еще больших подробностях.

– Мерзлая тишина, – улыбнулся Миахил. – Стих такой был о наших местах. Мне приятно, что впервые интервью у меня берет человек, который очень хорошо знаком с Тихим.

– Ответите на мой вопрос?
– Она была похожа на Аню, – Есения вопросительно уставилась на него. – Я не смог оставить ее гнить там. Поэтому закопал, чтобы мороз сохранил ее красоту. А после? А после я уже решил, что если меня найдут, я оставлю ее для того, чтобы вернуться в эти края, – Михаил улыбнулся. – Я люблю Тихий.

Есения поджала губы, удивленно уставившись в свою тетрадь с записями. Расчетливость и безумие – написала бы она о Михаиле. Михаил не сводил с нее взгляда, ее реакция приносила ему наслаждение сравнимое с тем, что он испытывал рядом с этими удивленными будущей смертью детьми. Только сейчас Есения поняла, что и Катя, и Аня были действительно похожи друг на друга.

– У вас есть какой–то типаж? Раз вам нравились девочки здешней национальности, какими были Аня и Катя, какая с этим связана история?
– Вы, Есения, потрясающий журналист, – с предыханием прошептал Михаил. – Вцепились в мысль, как хищница, и не отпускаете ее. Даже в этих обстоятельствах.

– Это моя работа, – равнодушно ответила Есения. – И что? Расскажите об Ани. Как это было впервые? Если это было впервые, конечно, – скептически подтвердила она свою мысль.

– Вы можете узнать все из дел, из разговоров со следователями, зачем мне повторяться? – Михаил стал вести себя, как дурачок.
– Я уверена, вы захотите мне рассказать то, что не захотели рассказать им, – повинуясь возникнувшей смелости, Есения чуть наклонилась в его сторону. – Вы задолжали мне откровение.

Михаил улыбнулся криво, как злодей в фильме. Снова закурил и снова открылся:
– Я не хотел так поступить с Аней, но я не смог остановиться. Хотел ее придушить слегка, но не рассчитал сил. Она мне так понравилась, она была такой невинной, – он задумался. – Как говорил Набоков? Нимфетка. Точно, она была такой.

– Набоков подтолкнул вас к убийствам? – скептически уточнила Есения.

– Что вы, нет, конечно, – поспешил он оправдать Набокова. – Я ведь уже рассказывал вам, что это было что–то вроде потаенного желания, которое возникало вопреки моему разуму. Я ведь не душил своих учеников, а именно этих девочек – да. Почему? Не знаю, я не психиатр. Это мой высший путь, видимо, – Есения еле сдерживалась, чтобы не закатить глаза от абсурда. – Мне нравилось смотреть, как жизнь угасает в их зрачках.

Демид дрогнул, с ужасом взглянув впервые на их интервьюируемого. Это было омерзительно. Есения выпрямилась. Лампа моргнула, на минуту комната оказалась в звенящей темноте и тишине. Михаил смотрел в ее глаза, и Есения нутром почувствовала, как его острый взгляд блуждает по ее душе. Лампа снова загорелась, и Михаил уже не выглядел так враждебно. Чуть сгорбился, вдыхая никотин и смотря мимо Есении.

– Почему вам нравилось это?

– Когда душил Аню, я видел свое отражение в ее глазах, наблюдал, как зрачки ее уменьшаются. Будто она выходила из своего тела и входила в мое, – он прижал ладонь к груди, а наручники звякнули. – Аня вот здесь. Теперь они все здесь. Это будоражит, согласитесь?

– Меня – нет, – с презрением заметила Есения. – Вы убивали их, чтобы они остались внутри вас? – ей было сложно слушать этот абсурд. – А мальчики?
– Хотел попробовать другое, вроде разнообразия.

– Вы резали им шеи, – мрачно напомнила Есения.
– Они были сильнее девочек, – безразлично ответил Михаил.

– Лжете, – Есения потеряла маску журналистки и не смогла сдержаться. – Вы не откровенны со мной. Вы сначала и мальчиков душили, – уперто настаивала она.

– Я душил всех дважды, – оправдывался убийца. – Сначала, чтобы, ну вы понимаете, – Есения отвернулась от омерзения, – а после, уже чтобы они никому не рассказали.

Ладони у Демида вспотели, тяжело приходилось оставаться свидетелем этой правды. У него тоже были дети.

– Ане некому было рассказывать, вы не знали? Ее родителям алкашам было плевать, – выплюнула она этим слова ему в лицо.

– Я не хотел убивать ее. Я уже сказал, что я переборщил, – встрепенулся Михаил, настаивая на своем.

– А Таня? – давила Есения. – Вторая девочка. Она была русской. Не входит в ваш типаж. Или тоже для разнообразия?

Михаил облокотился на стул, безразлично заметив:
– Танечка сама хотела то, что мы с ней сделали.

– В каком смысле? – с негодованием спросила Есения.

Таня была старшей дочерью в семье: яркая и смелая. Не боялась незнакомцев, полная решимости и жизни. Старшая из всех, она была бойкой и очень смышленной для своих лет. Любила носить красное пальто и школьные современные сарафаны поверх коричневых гамашек.

В ту осень она шла со школы пешком, когда машина Михаила остановилась около нее. Залитые желанием его глаза так истосковались по Ане, что издалека напоминающая ее Таня заставила его нутро снова начать скребсти изнутри. И скребло так тихо, но так часто, что противиться ему не хватало сил. Он опустил стекло и с улыбкой предложил Тане подвести ее. Мимо проезжали машины, но никто и внимания не обратил на них. Таня с улыбкой посмотрела на добродушного мужчину и, не думая, залезла в его машину. Родители давно жили отдельно от нее, а бабушка забывала напоминать, что незнакомцам нельзя доверять. Таня улыбалась ему, играя коленочками, торчащими из–под подола сарафана. Музыка в машине громко и весело звучала, что она стала негромко подпевать, игриво смотря на своего нового знакомого дядю Мишу. Его глаза казались такими добрыми, что она и подумать не могла, какие мерзости скрывались за ними. Такие мерзости юной Тане не были знакомы, о таком в ее семье и не говорили. Михаил видел, что она хочет то же, что и он. Заигрывает с ним. А Таня была всего–лишь веселая и дуржелюбная девочка, которая в этой жизни не знала грязной пошлости. Ничего она не хотела, она была просто ребенком. Взглянув в ее глаза, представляя, как в них угаснет свет, Михаил остановил машину и вышел из нее. Забрал Таню. И даже ее визг казался Михаилу игрой, когда он заткнул ей рот перчаткой.

Есения чувствовала себя паршиво, учавствуя в этой ахинее. Она наклонилась ближе к Михаилу и с омерзением процедила:
– Она не хотела вас, это вы хотели ее. Для вас это будет новость сейчас, но она хотела в той машине жить и ничего другого, – глаза ее налились презрением и озлобленностью.

Михаил смотрел на нее, совершенно не воспринимая слова Есении за правду. Но ее холодный взгляд, пропитанный тем же ужасом, что и Танины глаза, говорили сами за себя. Михаил хотел бы задуматься над тем днем, но, в сущности, ему было все равно. Угасающая жизнь в глазах Тани стоила того, чтобы повторить это вновь.

– Самый мерзкий тип из всех типов, с которыми я работал, – руки у Демида дрожали, как и его мрачный голос.

– Не говори, – Есения поднесла к губам рюмку и опрокинула ее в себя. – Урод. Вот бы вернули смертную казнь, ему место на электрическом стуле.

– Или всю жизнь в комнате 2х2, – согласился бледный Демид.

В невзрачном баре, где кроме них сидели еще несколько мужчин, они укрылись от своей страшной работы. Интервью вытянуло из Есении всю душу, и ей захотелось как можно скорее забыться. Так паршиво она себя еще не чувствовала, а ведь недавно казалось, что хуже быть уже не может. Но Михаил выступил ящиком пандоры, который открывался каждый раз и удивлял внутренним уродство еще больше. У Демида закружилась голова от крепкого алкоголя, и он оставил Есению, чтобы пойти умыться.

– Приветик, – кто–то незнакомый сел рядом с ней и заказал рюмку водки ей и себе. – Грустишь? Мне тоже грустно.

– Просто свали отсюда, – не глядя, кинула Есения.

– Ну, зачем грубить? Дядя зла тебе не желает, – он провел рукой по ее спине, спустился к пояснице. – Мы можем повеселить друг друга.

Есения взглянула на него холодно.

– Ты тупой? – процедила она сквозь зубы, уперто смотря в незнакомые глаза. – Руку убрал, пока я тебе ее не сломала.

Мужчина грязно усмехнулся и нагло ответил:
– Такая дерзкая… Мне нравится.

Есению начало мутить, как же она ненавидела всех мужчин в этом городе. Хотела сбежать подальше от всех этих людей, от этого города, от омерзительного Топрыгина.

– Девушка тебе внятно сказала, чтобы ты убрал руку, – знакомый голос прозвучал враждебно и настойчиво.

Есения обернулась. Леша стоял в кожаной куртке, смотря на ее нового знакомого из–под хмурых бровей, упираясь руками в бока. В этом прикиде, с этим незнакомым Есении взглядом, в нем нельзя было узнать оперативника Лешу. Она обрадовалась ему, отрицая это. Отрицая все то, что так ярко и бесконтрольно пылало между ними. Незнакомец поспешно убрал руку от ее талии.

– Алексей Владимирович, прошу прощения. Я не знал, что она с вами, – опрадывался незнакомец.

– Узнал? – процедил Леша. – Давай отсюда в темпе, пока я не вспомнил твои косяки и не закрыл тебя в ИВС.

– Понял. Прошу прощение, мадам, – запинаясь, извинился мужчина.

Он вернулся за свой столик, а Есения пренебрежительно взглянула в лицо Леши:
– Снова спас девушку из беды, Алеша? – Леша изумленно уставился в ее лицо, а Есения отмахнулась. – Мне твоя защита не нужна. Теперь все будут думать в Тихом непойми что о нас с тобой.

Она опрокинула рюмку в себя, и водка обожгла ее горло. Леша достал из кошелька купюры и положил на стойку.
– Дама закончила, спасибо, – уперто настаивал он на ее уходе отсюда.

Есения закатила глаза и мучитель вздохнула:
– Просто можешь свалить отсюда? – она уставилась на него. – Ты следишь за мной? Я в состоянии заплатить сама. Уверена, я и за тебя смогу заплатить.

Опьянев спустя пару рюмок, раздраженная и злая Есения отрицала свое влечение к Леше и вместе с тем отрицала любое влечение к мужчине. Все они – небольше, чем блеклая копия омерзительного Топрыгина. Она осуждала мужчин и ненавидела Лешу за заботу, потому что с каждым днем нуждалась в ней все сильнее.

– Не пари горячку, пошли отсюда, – упирался он. – Ты не в себе. Ты вышла от Михаила бледная и злая, я приехал тебе помочь.
– Оставь меня в покое, – взвыла Есения. – Мне плохо, пожалуйста, оставь меня! – она приблизилась к его лицу вплотную и шепотом отчеканила. – Я замужем, прекрати давать окружающим повод для сплетен, Леша.

Он повел бровями вверх и кивнул. Взглянув в зал, заметил, как мужчины за столом косятся на них. Поджал губы, посмотрел в зеленые глаза красавицы журналистки, и молча ушел.

– Придурок, – выдохнула смущенная Есения. – Повтори, пожалуйста.

Когда Демид вернулся из уборной, она ему все рассказала. Он громко рассмеялся, уже серьезно опьянев. А Есения злилась. На мужчин и на Лешу. За то, что преследует и за то, что не дает себя забыть.

– Таня его видите ли хотела, поехавший психопат, – причитала Есения, в очередной раз осушая рюмку. – Как же хочется забыть эту мерзость. Надо помыться.

– Есеня, мне уже плохо, поехали по домам, – взвыл пьяный Демид.

– Ну, ты что разнылся? Давай отдохнем.

– Без меня, я не привыкший к такому, – он пошатнулся, удержавшись за стул. – Как тут вызвать такси?
Есения заплатила и раздраженно схватила телефон, чтобы заказать ему машину. Сама она планировала остаться тут и продолжить забываться в гордом одиночестве. Легкие горели от несправедливости, перед глазами теперь стояла не только Аня, но и Катя с Таней. Как же ей мерзко было участвовать в этом. Есении даже казалось, что она после такого не сможет больше быть журналисткой. Или Леша прав, и она привыкнет к подобному? Как можно привыкнуть к тому, что человек напротив считает, что вправе лишать другого жизни? Столько раз!

– Ты едешь? – вяло спросил Демид.

– Не переживай за меня, с Вадимом пообщаюсь пока. До завтра, – Есения захлопнула дверь машины.

Она достала телефон и набрала номер мужа. В глазах все двоилось, но Есения уперто тыкала в экран телефона. Ей хотелось излить душу, пока не станет легче.

– И что с тобой? – Вадим оглядел ее. – Ты пьяная?
– А нельзя? – Есения села на скамейку на улице, продолжая дерзить всем вокруг. – Меня этот психопат раздражает, Вадим. Честно, это в последний раз я берусь за интервью с подобным типом.

– Ты сама хотела стоящую историю, разве нет? Халифат чем лучше?
– Смеешься надо мной? Я пишу статью о педофиле, – пучила она глаза.

– Ты звонишь поругаться? У меня слишком много дел, дорогая. У меня нет времени разгребать еще и твои проблемы.
Есения облокотилась на мокрую от конденсата спинку деревянной скамейки и тяжело вздохнула. Она чувствовала, как остро нуждается в поддержке в эту минуту, которую оказать ей ее муж не в силах. И никогда не был. Есения прикрыла глаза, стараясь стереть веками образ Леши в баре. Леши, который пришел, чтобы поддержать ее. И какая она дура, что прогнала его! Какая дура, что в тайне от мужа мечтает о другом.

– Мне так плохо без тебя, Вадим. Я устала очень и хочу к тебе, – фальшиво призналась Есения, надеясь, что озвученное станет правдой.

– И я по тебе соскучился, но у меня правда много работы, – оправдывался Вадим. – Отдохни, поспи. Не пей, хорошо? Завтра у тебя много дел, жду наброски интервью.

Есения отчаянно засмеялась.

– Ты такой бесчувственный! – вспылила она. – Я говорю, что мне плохо, пожалей меня, мой муж любимый, но ты опять о работе. Я звоню не начальнику, а мужу.

– Это твоя работа, что это тебе плохо? – равнодушно спрашивал Вадим. – Это ведь не твои дети.

Она скривилась, смотря в лицо на экране своего телефона. Вадим был спокоен, как всегда. Будь хоть конец света, хоть праздник, он всегда спокоен. Раньше ее это влекло, теперь отталкивало.

– Когда я так говорю про твою дочь; что она не моя и мне все равно на нее, тебе не очень это приятно.

С губ наконец сорвалась тщательно отрицаемая ею правда. Есения испугалась того, что впервые не боится его разочаровать, более того, ей было по–настоящему все равно на его реакцию.

– Тем более, моя дочь – часть меня, и тебе все равно, а на них нет – на чужих детей из какой–то дыры.

– Нет, не все равно. И это моя дыра, и дети мои, пошел ты короче нахрен, муж сраный.

Она сбросила. Вадим позвонил, и Есения снова сбросила. Больше он не звонил, от этого она злилась еще больше. Достала сигарету и закурила. Затянувшись, Есения облокотилась на спинку скамейки и посмотрела вдаль. Напротив стояла машина, и в ней кто–то сидел и смотрел на нее. Она прищурилась: из–за алкоголя в глазах все двоилось. Не увидела, снова затянулась и разглядела там Лешу. Есения рассмеялась. Он ждет ее тут? Как же ей было от этого смешно. Леша вышел из машины и прошел к ней. Сел рядом, достал сигарету и тоже закурил. Молча, позволяя ей смеяться дальше.

– Тебе что надо от меня, Алеша? Что ты ходишь за мной? – она выдохнула дым в его лицо.

Но он не выходил из себя, как бы она не пыталась вывести его. Прямо как Вадим. Как же ее это радражало. Фил не был таким. Он бы ее понял, прижал ее к груди и позволил излить переполненную чашу боли. Есения снова затосковала по нему, и тоска это была такой силы, что в глазах у нее все задвоилось от проступающих слез. Возможно, Демид и все были правы: она никого не любила, кроме Фила.

На улице потемнело, и яркая луна осветила их лавочку. Свет в фонарях дрожал, отражая причудливые тени, отбрасываемые деревьями. Есения громко всхлипнула, и Леша одним движением руки прижал ее к своей груди. Она хотела бы его оттолкнуть, но вместо этого расплакалась от всей души. Боль от пережитого сегодня сменялась теплом от тихого скрежета его сердца. Пальцы Леши скользили по ее волосам, успокаивая маленькую девочку внутри Есении. Она открыла глаза и глубоко вдохнула аромат его кожи.

– Я мямля, мне так жаль этих детей, – прошептала дрожащим голосом. – Этот урод сказал мне, что Таня его хотела, представляешь? – они посмотрели друг другу в глаза. – Что у него в голове? Аня ему понравилась так, что он аж убил ее. И Катю. Черт, просто всех!

– Я уже говорил тебе, что ты не имеешь к этому отношение.

– Мне так их жаль, понимаешь? Ты хоть понимаешь, как больно каждый день думать об этих погибших детях? – протянула она между всхлипами.
Грудная клетка его напряглась. Есения почувствовала это и высвободилась из его объятий.

– Моя дочь умерла, когда ей было пять лет, – выдал он как на духу. – Поэтому, это ты не поймешь меня.

Есения обескураженно замолчала. Из–за стыда закончились слезы. Как она могла ему грубить? Ветер зашуршал по листве, играя ее волосами. Есения отвернулась, чувствуя ужас от того, что узнала. Не зная, чем заполнить эту неловкую и гнетущую паузу между ними.

Леша не выдержал, поднял лицо к небу и глубоко задышал, намереваясь обогнать приступ острой боли. Но гонка со смертью всегда заведомо проиграна.

– Мы попали в аварию. Я не пострадал, моя бывшая жена получила сотрясение, а София впала в кому, – сквозь пелену слез он посмотрел в ее глаза. – И через два дня умерла.

По коже у Есении пробежали мурашки. Сердце обожгла его боль. Захотела протянуть ему руку, но она не знала и не имела представление, как говорить с тем, кто пережил смерть своего ребенка. Также плакали и родители тех детей, что встретились с Топрыгиным? Поднялся ветер, и Есения промерзла до костей. Ее руки заледенели, как глаза у Леши. Он опустил голову и заплакал. Есения никогда не видела, чтобы мужчина плакал. Широко раскрыла глаза и смотрела, с волнением осознавая, как сильны ее чувства к нему. Как остра его боль для нее, словно они – одно целое. С мужем Есения не ощущала такой тесной связи. Не позволяя остаться с трагедией наедине, она решительно прижалась к Леше. Руками обхватила его плечи и прижалась лбом к его мокрой щеке.

– Нет, – Леша собрался и вытер слезы, отстранившись от Есении. – Мои слезы причиняют Софе боль. Не надо меня жалеть, уже прошло много лет. Я вроде в порядке.

– Я не знала, что у тебя был ребенок, – нежно прошептала Есения.

– Был, – тихо повторил он. – Знаешь, смерть меняет нас кардинально. Я был таким легкомысленным, принимал все, как должное, – Леша попытался улыбнуться, но губы его все еще дрожали. – Помню, как открываю глаза, поворачиваюсь, а она лежит в кресле и молчит. Я так любил, когда она молчала, но тогда я закричал, чтобы она заговорила. Трепал ее за ножку, просил: «Софа, папа тут, открой глаза». Но она молчала. Я не помню, как мы оказались в больнице, как и что было дальше, я только помню, как смотрел на нее уже после случившегося. Как стирал ее вещи, которые она уже не наденет. Я не знаю человека, который был отцом Софии. Я теперь совершенно другой.

Есения прикусила губу, рассматривая его профиль. Такой стойкий, сильный и уверенный Алексей, такой настырный Алеша, сейчас предстал перед ней настоящим собой. Таким честным, открытым и ранимым, какой всегда была она сама. В груди ее остро кольнуло, словно что–то натянулось и лопнуло, разрывая оковы многолетнего безразличия. Есения ясно увидела правду, в которой оказалось место для любви, столь же яркой и глубокой, какой была ее любовь к Филу. Она впервые ощутила, как обручальное кольцо на ее пальце сильно давит, как несуразно выглядит и совершенно ей не идет. Спрятала руку в карман, будто Леша никогда не видел его до этого. Словно она живет теперь другую жизнь.

Леша прервал молчание:

– Ты всегда психуешь, что я супермен Алеша, как ты говоришь. Но я никакой не супермен, – он посмотрел на нее. – Я бы хотел быть им, чтобы спасти свою дочь. Но единственное, что заглушает мое чувство вины – это помощь тебе и всем, с кем сталкиваюсь в работе. Я знаю, что такое общаться с таким человеком, как Топрыгин. И я прекрасно понимаю, как тебе сейчас больно.

Есения приблизилась к нему и остановилась в миллиметре от его губ. Что она творит, в такой–то момент? Опьяненное тело не слушалось. Перед ее глазами, как наяву, предстал их неслучившейся поцелуй в архиве, когда Леша отверг ее поцелуй. Есения отстранилась, ощутила страх и отвернулась в сторону. В голову ее закрались страшные мысли о том, что ее чувства невзаимны. Леша вопросительно смотрел на нее и молчал, не комментируя происходящее между ними в эту минуту.
– Мне жаль твою дочь, – прошептала Есения. – Я не знаю, как тебе помочь и что сказать. Я умею красиво писать, но с речами у меня так себе. Мне жаль и тебя. Прости, что заставила вспомнить это.

– Достаточно того, что ты первая, кому я это рассказал сам, – еле слышно ответил он.

Есения повернулась и увидела, что Леша смотрит на нее. Глаза его спустились от ее глаз к губам. Она почувствовала, как жар прилип к ее лицу, как Леша жаждет того же. Но не решилась на отчаянный шаг и просто спросила:

– Те упыри в ресторане говорили плохо о твоей жене, что она бросила тебя. О чем это они?
– Уйти от мужчины ведь очень нехороший шаг, ты не в курсе? Куда лучше терпеть его, – они усмехнулись, разделяя мнение друг друга. – Мы с ней были вместе со школы, поженились, и меня перевели сюда. Потом родилась София, потом ее не стало. Алиса не простила меня, хотя по протоколу виноват был в аварии не я. Неважно, я ее не осуждаю, она тоже потеряла своего ребенка. Наши отношения закончились намного раньше нашего развода и ее новых отношений. Прошло много лет прежде, чем я перестал говорить, что я – папа. Для Софии я все еще папа, но теперь об этом знают только самые близкие, – прошептал Леша и робко приблизился к Есении.

Есения покорно наклонилась к нему, потеряв всякое самообладание. Как она может влюбиться, когда у нее есть муж? Несмело отклонилась, борясь с собой, но тут же опустилась к губам Леши вновь. Они стукнулись лбами и неловко рассмеялись, так и не доведя до конца желаемое. Есения положила голову Леше на плечо и обвила его предплечье своими руками, прижавшись к нему. Задышала его запахом, наполненным всем его существом, которое так отчаянно в эту минуту любила Есения.

***

Есения стояла в ванне, орудуя бритвенным станком. Она брилась с 13–ти лет, но «там» впервые. От мысли, для чего она это делает, ее щеки краснели, а губы застывали в неловкой улыбке. Умывшись и приодевшись в свое самое красиво белье, которое они купили на рынке вместе с Жекой, вышла из ванной. В зале мама сидела с Михеем и учила его читать. Есения вошла и облокотилась спиной о дверной косяк. Ей так хотелось поделиться с мамой этим важным для нее решением. В ушах звенели громкие стуки сердца, а с лица не сходила глупая улыбка.

– Что тебе? – мама спросила, не отвлекаясь от книги.

– Поговорить хотела, – смущенно вымолвила Есения, пряча дрожащие от страха руки за спиной.

Мама посмотрела на нее измученным взглядом.

– Давай не сейчас, мы с Михеем заняты, у меня еще полно дел. Это у тебя одни гулянки на уме, а мне еще убираться.

Есения сглотнула подкативший к горлу ком. Хотела возмутиться, но равнодушие мамы сильно задело ее. Михей отобрал все ее внимание, и теперь ей приходилось по–крупицам собирать его. Но не сегодня. Она махнула рукой и прошла в комнату, чтобы забрать рюкзак. Хлопнула входной дверью, но и это не привлекло мамино внимание.

На даче у Сережи было тесно и скромно. Холодильник до потолка заполнили алкоголем и соком, стол накрывали девочки. Из еды все было скудно: салаты, кто смог утащить из дома, шашлык и вареная картошка в большой кастрюле. Есения принесла конфеты и печенья, подаренные ей фирмой папы на новый год.

– Колонки кто подрубит?! – возмущался Андрей. – И где Ваня?
– Они с Филом за колой пошли! – кричали из соседней комнаты.

– Лан, Серег, давай сами подрубим.

Арина сидела на ручке потертого дивана и разглядывала Есению. Сегодня она выглядила слишком красиво. Короткая юбка–солнышко, колготки сеточкой и желтая блузка. Ярко накрашенные глаза и подведенные пухлые губы. Заметив ее взгляд в сторону подруги, Жека подошла к ней и шепнула на ухо:
– Хватит тебе уже быть такой завистливой сукой.

Арина закатила глаза, важно разделывая мандарин.

– Девки, пьем, что пацаны принесли с колой, или шампанское?
– Мы что, в детском саду, шампанское пить? – смеялись девочки.
Когда Ваня и Фил вернулись с целой коробкой колы, все уселись за стол. Есения сидела на коленях у Фила. Ваня в кресле с Женей. Остальные кто с кем и кто где. Сережа вытащил с крыши старую табуретку и сел на нее.

– С новым годом! – кричали одноклассники, чокаясь пластиковыми прозрачными стаканами.

Есения испытывала мандраж от предстоящий ночи, потому много пила. Поспросила Женю налить себе побольше колы и пила до головокружения. Сердце так бешено билось в груди, что руки потели от волнения. Ваня и Фил предложили сыграть в игру «Я никогда не» и все поддержали идею. Уже после они толпой выбежали на заснеженный двор дачи и зажигали бенгальские огни. Над головами горел малиновый рассвет, и ребята фотографировалисьс ним. Фотки получались размазанные, но от этого еще более атмосферные. Женя и Есения залезли Ване и Филу на шеи, и сфотографировались вчетвером. Сережа взял в теплые ладони снег, скомкал в шар и кинул в Ваню. Толпа поддержала его, и снежные шары залетали по двору. Девочки пищали, когда снежки оказывались в их волосах, мальчики смеялись громче прежнего из–за этого. Одноклассница на веранде взорвала шампанское и залила пузырчатую жидкость в рот Андрею, стоящему на нижней лестнице под ней. Андрей выхватил бутылку, передал другому и ребята по кругу начали передавать шампанское и пить из горла. В юности голова так не болела на утро. Им всем было весело, казалось, жизнь только начинается. На весь двор звонко смеялись, фотографируя малиновый рассвет. Так им хотелось сохранить в памяти тот момент, ведь он уже больше не повторится. Им уже не быть моложе, чем сейчас.

В одной из комнат, Фил и Есения остались одни. Она села на заправленную красным пледом кровать, а Фил – перед ней на колени. Потянул ее колготки за носок и снял их. Есения легла на постель, чувствуя уверенность из–за выпитого алкоголя, но все еще незнакомый мандраж. Что будет? Как будет? Она настояла на презервативах, но они оба забили на это, изрядно выпив. Снизу смеялись и чокались, кто послабее – сопели в соседних комнатах, а они наслаждались своей первой любовью. Пухлые губы Фила блуждали по ее икрам. Поднимаясь снизу до колен. Когда Есения почувствовала поцелуи выше, ее щеки вспыхнули огнем. Фил поднялся к ней и помог ей снять блузку. Есения поспешила снять лифчик, но он ей не позволил. Впервые видел ее обнаженной и хотел разглядеть всю. Есения дрожала под его взглядом, а вспотевшие холодом ладони Фила скользили по ее острым ребрам и тонкой талии. Он и сам дрожал, для него это тоже было впервые. Есения поняла это по его глазам и засмеялась, пряча лицо за ладонями. Она всегда была уверена, что с прошлой девушкой у него было все, оказалось – ничего. Фил целовал ее мягкий живот, ее пупок и выпирающие ребра. Есения прятала пальцы в его взъерошенных волосах. Руки покрывались мурашками, внизу живота все горело. Жека рассказала ей, как это, но теперь Есения чувствовала это наяву. От поцелуев Фила оставались пунцевые синяки, но им обоим уже было все равно. Все случилось нежно, неумело, но так желанно. Фил двигался аккуратно и уверенно. Есения хмурилась от боли, но терпела. Жека говорила, что будет больно, а потом приятно. И вправду, после стало приятно. Они уснули в обнимку, смеясь от того, что за одну ночь стали взрослыми. Есения смущалась этого, но Фил был спокоен. Лишь бы ей было хорошо. Она легла на его голую грудь без единых волосинок и слушала бешеный ритм сердца. Фил поцеловал ее в макушку и прошептал то, что она будет вспоминать все следующие десять лет:
– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, – из ее блестящих глаз струилось долгожданное счастье.