Глава 19. Семнадцатилетняя Влада.

Почему–то обнаженные ступни Есении ступали по влажной траве посреди темного леса, но она не чувствовала боли. Мох шуршал под ее ногами, а вокруг мелькали высокие лысые деревья. Она удивилась тому, что оказалась в лесу и продолжила идти, ощущая при этом неивестный будоражищий холод внутри и позади. Ночь стояла темная и тихая: ни стрекота насекомых, ни звука ветра, ни даже ее собственного дыхания. Она прошла к блестящему озеру и наклонилась, чтобы увидеть свое отражение. Чувствовала, что здесь что–то не так. Присела на колени и увидела перед собой собственное отражение, на котором ей было семнадцать или вроде того.
– Знакомое лицо, правда? – спросил знакомый и омерзительный голос.
Есения с ужасом обернулась, потому что узнала голос Михаила Топрыгина. Он стоял перед ней в рубашке и тяжело дышал, как озабоченный. Потянулся руками, и Есения сорвалась с места и побежала, что были силы. Внезапно, она стала чувствовать боль в ступнях, режущие камни под ногами и острые сухие ветви. Споткнувшись, упала на живот. В глаза дрожал мир, но Есения не понимала одного: что происходит? Михаил схватил ее за волосы и потянул на себя, шепча:
– Твоя очередь.
Так сильно сжал ее руки, что Есения поддалась, чувствуя оцепенение от страха. Тело казалось чужим и совершенно не слушалось. Она упала на спину и посмотрела на изуродованное желанием лицо убийцы. Хотела закричать, но горло парализовало. Слезы прилипли к ее щекам, а Михаил сел напротив на колени. Расстегнул ремень и тяжело задышал. Есения силой заставила себя почувствовать хоть что–то, кроме страха, и резко поднялась. Но он был сильнее семнадцатилетней Есении. Схватил ее за волосы и кинул обратно. Вцепился в ее волосы снова, и так больно стало Есении, что она завизжала. Лицо Михаила изменилось до неузаваемости, тень от ветвей опустилась на его веки и сделала его еще более жутким. Он обхватил шею Есении руками и начал душить.

Она проснулась в холодном поту. Дрожа и не понимая, что это было, уставилась в стену. Сон тот показался ей настолько реалистичным, что она не сразу пришла в себя. Села на край постели и запустила пальцы в волосы. Тот факт, что она представляла себя на месте всех тех детей ее не пугал, но она осознала, что еще немного и сойдет с ума. Страх медленно отпускал, и Есения начала мыслить трезво. Ей вдруг показалось, что она чего–то не помнит. Вот–вот вспомнит, но сознание упрямо блокирует правду. Это испугало ее до ужаса.
На утро Есения жадно пила кофе и вновь вспоминала омерзительный сон. Он не давал ей покоя. Мама прошла к холодильнику и вяло улыбнулась ей.
– Все хорошо? – спросила мама.
– Нет, – Есения посмотрела на нее испуганно, и мама осела на стул, испугавшись тоже. – Вы ничего от меня не скрываете?
Есения наблюдала, как мама бледнеет, и ждала, что сейчас–то все ей станет понятно. Почему она боялась сюда лететь и почему не хотела работать с Топрыгиным. Теплая надежда в груди блеснула. Она очень хотела правды, которая могла объяснить все, и тогда Есения бы перестала мучиться. Это мучение становилось невыносимо, потому что она точно была уверена, что от нее что–то скрывают. Всь ночь, глядя в потолок, Есения думала о своей жизни и осознавала, как странно вели себя с ней люди. Как и она сама, будучи весьма в здравом уме, чувствовала себя неполноценно. Именно это ощущение толкнуло ее на брак с Вадимом. Есения надеялась, что так она успокоится.
– Что за глупости, – внезапно улыбнулась мама, и вся ее бледность пропала. – Что я могу скрывать от тебя?
Есения не поверила маме.
– Мне снился сон, в котором Топрыгин преследует меня. Знаешь, мне всегда казалось, что здесь что–то не так. С ним, с городом, со мной и с вами, – мама выглядела спокойно. – Я подумала, что может я чего–то забыла? Его посадили примерно во время моего выпускного. Что, если…
– Хватит, – мама не дала ей договорить и поспешно встала из–за стола, – хватит выдумывать всякую ерунду, мне пора на работу.
И вышла из кухни. Есения расслабленно облокотилась на спинку дивана. Если мама была права, а она хотела, чтобы та была права, то все хорошо. И Есения хотела думать, что все по–настоящему хорошо.

В темном углу стояла раковина, на которую из крана протяжно падали капли и эхом разносились по звенящей тишине кабинета. Есения сидела напротив двери, ведущей в этот кабинет, с интересом заглядывая в дверную щель. По длинному коридору, сквозь тень от одинокой лампы, шла женщина средних лет, скрестив руки на груди. Есения посмотрела на нее, и их взгляды встретились. Измученные от неизвестности, отекшие от слез глаза напротив были похожи на глаза Кати. Есения выпрямилась, по спине пробежали мурашки. Леша поздоровался с женщиной и вежливо пригласил в кабинет. Есения переглянулась с ним прежде, чем дверь закрылась. Думалось ей в эту минуту, что нет ничего страшнее, чем прийти спустя десять лет и увидеть, что твой ребенок мертв. Лишиться надежды, расцепиться с ней пальцами и попрощаться навсегда. Остаться с потерей наедине и на всю оставшуюся жизнь делить с ней боль утраты. Есения прижала ладони к ушам, сердце дико забилось в груди, глухим эхом стуча по ее барабанной перепонке. Из кабинета раздался пронзительный женский крик. Есения зажмурила глаза, сжимая пальцы на мочках ушей. Но спрятаться от чужой потери, вибрациями исходящими от этого крика, она не смогла. Значит, матери показали останки ее дочери. Есения открыла глаза, покрасневшие от лопнувших капилляров и проступивших соленых слез. Прижала вспотевшие от ужаса ладони к губам и задышала на них теплым дыханием. Это не помогало, в коридоре промерзло, как на кладбище. Дверь открылась, и женщина посмотрела исказившимися от боли глазами в глаза Есении. Внутри у Есении все застыло от страха.

– Накажите его, пусть мучается, – посмотрела женщина на Лешу. – Пусть помрет, – прокляла его.

Есения смотрела, как потерявшая ребенка мать смотрит в глаза потерявшего ребенка отца. Лешина выдержка показалась ей чем–то нечеловеческим. Он сжал ладонь на плече у матери и направил ее к выходу.

Демид установил камеру в сырую от дождя землю. Поправил объектив и в очередной раз вытер его, тяжело вздыхая. В Якутии наступили дождливые недели, чему Есения не слишком радовалась. Фасад МВД от проливного дождя окрасился в темно–серый и на фоне потемневшего зеленого леса позади выглядел очень даже эстетично, в духе провиницального городка. Борисевич и следственный комитет разрешили Алексею дать пару слов о деле с найденными останками Кати для репортажа Есении. Из–за досудебного расследования, изучить дело Кати Есении не разрешили, но о своей погибшей знакомой она хотела рассказать, пусть и устами оперативника. Алексей подошел к камере в своей форме сотрудника подразделения. Есения отметила, что в ней он выглядил очень деловито и еще более симпатично. Глупо улыбаясь ему, никак не могла контролировать то, что росло внутри нее к нему и с каждым днем становилось все сильнее и горячее. Леша нежно улыбнулся, как делал это всегда и только для нее.

– Готовы? – спросил Демид, потирая замерзшие руки, находясь вне ведении происходящего.
– Я – да, а вы? Не замерзли в наших краях? – дружелюбно спросил Леша у обоих.
– В ваших краях главное сердцем не замерзнуть, – многозначительно ответила Есения.
– И то верно, – согласился Леша.

Есения передала свой блокнот Демиду и подошла к нему. Провела ладонью по его груди, пальцами нащупывая причудливые пуговицы, поднимаясь к погонам и выпрямляя их. Подняла глаза и встретилась с взглядом Леши. Он будто не дышал, молча смотрел на нее вблизи и улыбался одними лишь глазами. И так мучительно–сладко пах, что ей захотелось его поцеловать. В глаза напротив она прочитала то же желание. Но Есения ощутила себя странно, словно на нее пытливо смотрят, и обернулась. Демид старался не смотреть на них, но выглядел крайне смущенно, разглядывая деревья над головой. Есения с улыбкой кивнула Леше и вернулась на свою позицию. Работа закипела вновь, и Леша уверенно заговорил в камеру:
– Останки, найденные за гаражным кооперативом, принадлежат четырнадцатилетней школьнице – одной из жертв Михаила Топрыгина.

Дело Кати, пока оно находилось в досудебном расследовании, ей предоставить отказали. Потому Есения скурпулезно изучала другие восемь дел, чтобы найти в них зацепки, которые помогут ей составить новые вопросы для интервью с Михаилом так, чтобы расколоть его истинную историю. Она провела за делами весь день. Сидела до самой ночи, пока глаза не стали слипаться от блеклого света и пыли, стоявшей в воздухе. Адрес Ани она выписала себе в блокнот, чтобы завтра поговорить с ее семьей или тетей, и спросить разрешение на огласку ее имени. Или хотя–бы просто узнать что–то о девочке, чья жизнь так рано оборвалась. Таня, которая по мнению Топрыгина его «хотела» была немного старше Ани. Фотографий ее при жизни в деле не было, за то фотографии ее обмороженного тела вогнали Есению в такую тоску, что она еще двадцать минут смотрела в стену и пыталась это переваривать. Она списала контакты и ее семьи. Поняла, что хочет взять фотографии девочек – не такие, какие были в делах, а их улыбающиеся живые лица. Или, хотя бы, живые.
Саша и Влада, которые были убиты самым жестоким способом, стали большим испытанием для Есении. Их фотографии она листала с зажмуренными глазами, но прекрасно знала, какое ужасное зверство с ними сотворил Топрыгин. Влада была самой взрослой из всех девочек – ей было семнадцать лет. Казалось, и самой Есении совсем недавно было семнадцать, а теперь она взрослая и занимается тем, что приносит ее жизни «высшую» цель. А вот Влада так и осталась той семнадцатилетней девчонкой, чьи цели похоронены вместе с ней.
– Как же это прекрасно – взрослеть, – прошептала Есения, впервые осознав, что это и вправду очень прекрасно.
Прекраснее, чем навсегда остаться семнадцатилетней и мертвой.
– Почему ты так поступил с ними? – спрашивала она у Топрыгина.
И начала вести расследование в своей голове. Во–первых, почему Саша и почему вдруг мальчик? Михаил ей рассказывал, что это «просто так», но ведь просто ничего не бывает. Во–вторых, с Владой он поступил хуже, чем с остальными. Потому что взрослая была? Или потому что старше Аяны? Или может, она была возрастом той, кто обидел Михаила в его детстве? Или Саша походил на того, кто обидел Михаила? Есения запустила пальцы в волосы, погружаясь в пучину этих мыслей. Сандаара была похожа на Аню и возрастом, и внешностью. Хотя, внешность на таких снимках невозможно различить. Устав от собственных безосновательных версий, Есения решила примерить на себя роль Олега Николаевича и думать, как он. Может быть, Михаил убил и свою Аяну в детстве? Первая любовь закончилась плохо, и он решил убить ее?

«Надо будет узнать об Аяне» – подчеркнула Есения в своем блокноте.

А не съездить ли ей в улус, в котором жил Михаил? Но будет ли с ней кто–то говорить? А может, взять Лешу? Нет, только Леши там не хватало. После Сандаары была Даша. Странно, но Даша – брюнетка, а ведь остальные девочки светловолосые. Есения задумалась, насколько она в своей юности подходила под типаж убийцы. Возможно, Топрыгин в темноте не разглядел цвет волос или Даша была в шапке? Или в этом нет смысла, и Есения попусту ищет иголку в стоге сена? Но ей ведь так нужна правда, так нужен желаемый мотив, без которого вся ее работа не имеет смысла. Дальше была снова Аяна, уже другая, не его первая любовь. Тоже светловолосая и те же следы насилия.

«Наверняка, он точно виноват в смерти своей Аяны» – подумала Есения. Восьмое дело, девятое после Кати, Есения так не открыла. За полночь ее глаза окончательно перестали фокусироваться, и она устало побрела из архива домой.

В лунном свете дорожка сливалась с тенью, отбрасываемой многоэтажкой. Фонарь настойчиво горел, но старая лампа отказывалась работать, в конце концов, погаснув. Подъезд дома погрузился в тень, когда семнадцатилетняя Влада встала под козырек. Оглянулась на окно, в котором свет не горел. Конечно, наверняка мать опять осталась ночевать у очередного ухажера и ее дома никто не ждет. Даже собака, которая недавно начала жить с ними, была прогнана матерью на улицу. Влада достала сигарету, которую стащила из маминой пачки розового Kiss, и закурила. Интересно, думала Влада, если она умрет сегодня, ее мать будет страдать по ней всю оставшуюся жизнь? Усмехнулась своим мыслям, конечно матери и тогда будет плевать. Что собака, что сама Влада – никакой ценности в ее глазах. На тихой улице раздался скрип машины. Фонарь снова попытался загореться, но в очередной раз погас. То ли белая, то ли серая машина остановилась, и два глаза из приоткрытого окна уставились на Владу. Она видела плохо, очки было носить не модно, потому ей пришлось прищуриться, чтобы разглядеть мужчину за рулем. Поспешив убрать сигарету, Влада поняла, что ей в принципе плевать, расскажет ли кто–то ее матери об этом или нет.
– Не подскажите, что за дом? – вежливо поинтересовался мужчина. – А то со светом у вас проблемы.
– Ленина три дробь один, – Влада затянулась. – А че?
– Заплутал я, искал Ленина четыре.
Влада вышла к машине из тени подъезда и разглядела незнакомого мужчину. Он был симпатичный и улыбчивый. На минуту, совсем на минуту, Влада подумала, что так мог бы выглядеть ее отец, если бы он у нее был.
– Вам туда, – она указала пальцем в сторону гаражного кооператива, держа между пальцем тлеющую сигарету. – Там, за серым домом, еще дом, вот – он.
Михаил разглядывал девчонку, и чувствовал, как пальцы его дрожат, сомкнувшись на руле. Она была старше других убитых им, но такая же одинокая, как и он сам. Наверняка, жаждет внимания, раз откровенно курит в столь юном возрасте, не смущаясь присутствия взрослого. В школе его ученицы поступали именно так. Льняной шарф дрожал на ее тонкой шее от ветра, оголяя бьющуюся под бледной кожей сонную артерию. Влада посмотрела ему в глаза и затянулась глубже.
– У вас знакомое лицо, – выдохнула дым и выкинула сигарету на землю. – Мы знакомы? Или вы знакомы с моей мамой? – с вызовом и презрением спросила она.
– Нет, – улыбнувшись, ответил Михаил. – Я учитель физкультуры, может быть, ты учишься в моей школе.
– Хрен там, я учусь в колледже, – строптиво ответила она.
Задрала голову, и волосы ее стали развиваться по ветру. Потные руки Михаила вцепились в руль и очаровательно улыбнулся девчонке, как улыбался каждой до нее, скрывая свое истинное желание.

– Я недавно переехал, поэтому плохо ориентируюсь, может быть, покажите мне дом? Пожалуйста.
– Бесплатно? – она усмехнулась. – Нет уж, папаша.

– За деньги, хорошо, – радостно согласился он. – Тысяча рублей, договорились?
– О, щедро, сойдет.

Влада даже представить не могла, что это была цена ее жизни, но и эта сумма не будет оплачена. Добрые глаза незнакомца не дали ей шанса отказаться. В принципе, решила Влада в шутку, что если незнакомец и окажется маньяком, то наплевать, пусть мамка пострадает хоть по ней. Меньше будет шляться с непойми кем, и тогда она уж точно пожалеет, что не обращала на нее свое внимание. Она села в его машину. Две дороги вели к тем домам, и Михаил свернул на левую, которая шла длинным путем, ближе к гаражным кооперативам.
– Ты что, педофил? – внезапно выпалила Влада и с отвращением взглянула на него. – Куда поехал?
Впервые за все годы рука об руку со своим отравленным нутром, Михаила так оскорбили. С пренебрежением кинули правду в лицо. Правду, с которой он сам уже давно смирился.
– Нет, ты чего? – растерялся он.
Девочки раньше в его жизни были совсем другие: добрые и наивные, девственные мысленно и телесно. Влада оказалась другой, он точно почуял это сейчас, как хищник на охоте.
– Останови машину, извращенец, – скомандовала Влада.
Какой он извращенец? Нет, нет, он не извращенец, думалось ему. Буря внутри Михаила огалила его истинную сущность, полную злости, садизма и ужаса. От ярости из–за сказанной ей правды он лишился тормозов, остановил машину посреди темного леса и выпрыгнул из нее. Влада сидела, как вкопанная, лишь сейчас осознавая происходящее и испугавшись до оцепенения. Михаил открыл ее дверь и за волосы потащил Владу по земле. Леденящий девичий визг пронзил лесополосу, от которого зашевелились иголки на сосновых ветвях. Но Михаил ее не слышал. Извращенец. Никто так не называл его. Нет, он не был извращенцем.
– Грязная сука, – повалился он на Владу сверху.

А после задушил ее же льняным шарфом, остановив биение сонной артерии под бледной кожей. Заглянул в умирающие глаза, но, нет, Влада была не такой невинной, как другие. Он ничего не почувствовал. Все это было пустое. Разозлившись из–за того, что не получил желаемое, стал истязать ее, оставив Владу навсегда в семнадцатилетнем возрасте.

Ее мама будет плакать по ней, но она уже об этом не узнает никогда.