Глава 20. Арина и Фил.

Стены в детской комнате Есении перестали нравиться ей. Затертые от времени цветы стали блеклыми, а остальные узоры совсем перестали быть различимы. Она залезла с ногами на стол и развесила на стене свои совместные с Филом фотографии. С улицы слышалась звонкая капель, а значит в Тихий пришла поздняя весна.
– Есения! – дверь раскрылась со скрипом, значит мама находилась в ярости. – Звони своему другу, и вместе шуршите оттирать стену в подъезде!
– А что там? – Есения сползла со стола.
– Отцу расскажу, уши надерет обоим, – предупредила зло мама.

Есения вышла в подъезд и застыла с открытым от удивления ртом.
«Я люблю тебя, Есения Василькова!»
Написал Фил серебрянным баллончиком на грязно–зеленой стене. Есения рассмеялась, краснея от смущения. В животе порхали бабочки, в груди пылало тепло. Как же влюблена она была тогда. Прикрыла дверь и сфотографировала надпись на свой розовый телефон. Засмеялась снова, с радостью читая надпись, адресованную ей одной. Ни кому–то другому в целом мире, а лишь ей одной – Есении.
Вечером с Филом они оттирали его творение тряпками, смеясь от того, в какую ситуацию он поставил обоих. Хотел сделать приятно, теперь приходится оттирать единственное прекрасное от этих хмурых стен.

– Тренировки мне было мало, теперь руки покачаю, – не терял он оптимизма.
– Ага, пальцы и так болят от фортепиано, – смеялась Есения. – Романтик хренов.
Лунный свет пробивался сквозь окрашенное розовым баллончиком маленькое окно в подъезд и был еще одной подсветкой для вечера Есении и Фила. Лампочка в подъезде неприятно трещала; то загораясь, то погасая. Есения устало выдохнула и села на ступени. Посмотрела в окно.
– Может и его оттереть, раз уж сегодня мы волонтеры.
– Не подкидывай своей маме идей, – усмехнулся Фил.
Он кинул тряпку в ведро с водой и плюхнулся на соседнюю ступеньку – перед Есенией. Вспотевшие, подрумяненные от труда и смущения, они посмотрели друг на друга. Фил протяну ей руку и обхватил влажную и шершавую от воды ладонь Есении, крепче сжал ее.
– Тебе хоть понравилось? – робко спросил он.
– Конечно! – она покраснела, хоть это и не было заметно из–за розового свечения в зеленом подьезде. – Но у каждого действия есть последствия, это точно, – рассмеялась Есения. – Почему не написал на асфальте?
– Да кто его… Чтобы твоя мама и от асфальта заставила это оттирать?
– Она не такая садистка, – громко захохотала Есения.
Чрезвычайно сильная первая любовь, пробиралась сквозь розовое свечение, сквозь время и сквозь усталось. Проникала в вечер и горела ярче света лампы. Есения представить не могла в эту минуту, если однажды Фил отпустит ее руку, то она точно умрет. И никто ее уже не ототрет от грязи. Почему–то так стало тоскливо без него, и она потянулась к нему, губами прижимаясь к его устам. Фил крепко обнял задрожавшую Есению и стал тереть ее плечи, наверняка предполагая, что она замерзла. Но ей не было холодно, Есения просто представить не могла, если им не удастся поступить вместе в один город, что она будет делать. Оставит мечту – стать журналисткой, и вернется в Тихий? Пусть лишится мечты, но только не его тепла. Есения разомкнула их губы и потерлась кончиком своего небольшого носика об его. Фил улыбался ей, и ямочки его были самым родным ее местом на земле. Утратив улыбку, став серьезнее, Фил тяжело задышал. Честно заглянул в ее глаза и выдал как на духу:
– Я никогда тебя не брошу, даже если не поступлю, все равно улечу в Москву за тобой.
– Правда? – Есения готова была заплакать. – Правда сделаешь это? Ради меня?
– Я ради тебя на все готов,– честно признался он.
И это была правда. Семнадцатилетний Фил никогда так еще не любил, потому что когда это впервые – это всегда сильнее всего. Даже если ненормально, если недолго, если криво и косо, все равно – сильно и искренне. Есения также была полна чувств, которые заполонили ее широко раскрытые глаза слезами. Села к Филу еще ближе, прижимаясь к нему всем телом, и тяжело задышала его теплым дыханием. Они сцепили пальцы воедино, и Фил потянул ее руку к своим губам и мягко поцеловал. Ладони ее пропахли порошком, а розовый свет освещал надпись над ними «Люблю тебя».

«Люблю тебя» с годами потускнело. Они так и не оттерли ее до конца в тот вечер, а после и вовсе махнули на нее рукой. Есения достала сигарету, облокотилась о перила и закурила. Табличка «не курить» около «люблю тебя» проигрывала за ее внимание. Она затянулась, вспоминая тот вечер, словно он случился с ними вчера. Интересно, подумала она, где сейчас Фил? Вспоминает о своих обещаниях или уже давно женат на другой? Посмотрела на окно. Кто–то оттер его от розовой краски, может быть Фил. Есения усмехнулась своим мыслям и, затушив сигарету, зашла в квартиру.

Надолго застряв за звонками родных жертв, Есения потягивала крепкий кофе, изредка прерываясь на разговоры с Демидом. Тот писал сценарий репортажа, она проверяла: подходит им это или нет. Каждые два часа звонил Вадим, поторапливая их быстрее возвращаться с материалом в их штаб–квартиру. Есения устало кивала ему, а после вновь погружалась в череду звонков и всхлипов. К ее удивлению, всхлипы она слышала реже, чем долгие и молчаливые гудки. Как уже рассказывал ей Михей, некоторые переехали из Тихого, кто–то и вовсе смог пережить эту трагедию и не хотел даже касаться ее. Все, кроме тети той самой первой жертвы – Ани.

Они встретились около полуразрушенного аварийного дома, который давно пора было бы расселить, но администрация не очень и торопилась. Тетя у Ани была ровесницей мамы Есении, но выглядела намного старше. Горе, несомненно, прибавляет года. Женщина стояла с наспех накрученной гулькой на голове и поправляла свою хорошенькую серую ветровку. Демид настроил камеру, и Есения поднесла к женщине небольшой микрофон.
– Анюта была очень дружелюбной девочкой, хотела стать врачем, когда вырастит, – тяжело сглотнула. – Уже не вырастит.
Она посмотрела в камеру, и Есения разглядела слезы в ее потухших глазах:
– Эта трагедия не закончилась тогда, в 2012 году, когда его поймали. Она все еще со мной. Родители Ани умерли после того, как похоронили ее. Отец в тюрьме, мама из–за вечных попоек. Я два раза в год навещаю ее могилу и убираюсь там. Хотелось бы чаще, но добираться далеко, а машины у меня своей нет. И детей у меня своих нет, вот Аня была моей.

– Это случилось недалеко от вашего дома. Вы знали, что она пойдет к вам в тот вечер?
– Если бы зналиа, – дрожа, выдохнула женщина, – вышла бы к ней на встречу, но она была самостоятельным ребенком. А кто тогда знал, что такое возможно в нашем маленьком городе? Всякое бывало, но чтобы детей, – она сбилась. – Жаль, что у нас нет смертной казни. Я все эти года ему желаю этого.
Есения смотрела на Анину тетю, и ее сердце разрывалось от боли. Она остановила Демида и съемку, прекратила этот фарс. Подошла к ней, мягко прикоснулась к ее руке и предложила для успокоения свои объятия. Женщина улыбнулась, стирая слезы.
– Ей бы сейчас было столько же, сколько и вам, – улыбнулась она. – Представляю, как встречала бы ее сейчас с работы. Но я одна, и она одна – там, под землей. Я бы хотела, чтобы люди знали о нашей трагедии. Пусть помолятся за Анечку, пусть ей там будет лучше, чем у нас.
– Вы общались с другими родителями? – мягко спросила Есения.
– С бабушкой Тани Емельяновой общались мы, пока та не умерла. У них с Аней могилы неподалеку, мы даже вместе ездили к ним.
– Это вторая девочка, да?
Есения хотела включить диктофон или записать, но так неловко ей было прерывать эту близость. Возможно, она единственная надежда женщины излить свое многолетнее горе.
– Да. Сестра моя – мама Ани пила сильно, и муж ее пил. Когда все случилось, когда мужа посадили, она спилась окончательно. Я никогда не верила, что папенька Ани способен на это. Он, конечно, был еще тем человеком, но дочь бы не тронул. Не так, уж точно, – она выдохнула. – У Тани родители жили в другом городе с младшими детьми, а ее воспитывала бабушка. Она мне рассказывала, что родители только раз приехали к внучке – на похороны. Сейчас, приезжаю когда к Ане, захожу и к Тане. Убираюсь у них, потому что к Танечке никто не ходит больше.
Есения вопросительно уставилась, удивившись этому. Женщина кивнула ей и обреченно заметила:
– Чему удивляться, что они доверились собственному убийце, когда их родным родителям было на них все равно.
Есения нахмурилась:
– Вы так полагаете или уверены в этом?
– Я знаю это, – женщина заговорила чуть тише, по–секрету. – На суде когда виделись с родными, предлагали с бабушкой Тани установить мемориал. Все сначала кивали, а потом оборвали общение. Я за всех узнавала, да они все страдали от случившегося, но при жизни страдали их дети. Они умерли от безразличия. Моего, в том числе. Если бы я забрала Аню к себе раньше, этого бы не случилось. Она бы не поперлась ко мне заполночь. Она бы не доверяла непойми кому, – высказалась она и заплакала, прижавшись лбом к плечу Есении. – Вы простите меня, мне так тяжело…
Есения обняла женщину за плечи, поглаживая ту по голове. Возможно, это ее шанс облегчить хоть чьи–то муки.
– Вы не виноваты ни в чем. Точно не в гибели Ани. Безразличие не убивает, а вот человек – да. Мне тоже не хватало любви в детстве, а кому хватало? Родители вечно работали, чтобы у нас было покушать и повеселиться. Потом брат родился. Город у нас маленький, работы мало, приходилось работать родителям днями и ночами, – женщина вытерла слезы и посмотрела в глаза Есении. – Папа умер от своей работы. Я никого из них не виню за недостаток тепла. Только сейчас это понимаю, а тогда не понимала. Но меня не убило безразличие, потому что мне повезло – Михаил Топрыгин не встретился на моем пути.
– Я вам дам фотографии Анечки и Танечки, – воодушевленно заговорила она. – Покажите их в своем кино, пусть в мире знают, какие прекрасные они у нас девочки были.
Демид, удивленный речью Есении, с улыбкой кивнул ей, одобряя такой подход к участникам их репортажа.

Есения слегка улыбнулась ему в ответ. Для нее самой это была больше, чем репортаж и статья. Это возможность рассказать о трагедии миру. Может быть, если по какой–то причине о ком–то забыли их родные, то другие люди будут о них помнить. И знать, что совершил убийца, приговоренный к пожизненному заключению.

Многие из родных разрешили Есении огласить имена их детей в репортаже, даже прислали фотографии. А вот родителей Даши она не смогла отыскать, потому имя девочки пришлось изменить. Без разрешения родных она не имела право оглашать ее имя.

Есения передала таксисту пару купюр и вышла на улицу. Прохладный ветер был влажный и порывистый, от чего ее длинные волосы, затянутые в тугой хвост, запутались. Она запахнула кожаную куртку мамы, которую та ей любезно одолжила, и вошла в незнакомый подъезд. Район этот был для Есении не знаком, никто ранее из ее знакомых тут не жил, да и она сама редко сюда ходила. Улицы здесь заставлены серыми одинаковыми пятиэтажками. Разноцветные детские площадки украшали дворы, но были одиноки и в этот темный вечер. В подъезде стояли цветы, за которыми наверняка ухаживала какая–нибудь дружелюбная старушка. Есения поднялась на второй этаж и позвонила в звонок. Леша появился на пороге уже через секунду. По его засияющему лицу она поняла, что он ее очень ждал.
– Привет, – неловко улыбнулась Есения, заглядывая в его холостяцкую квартиру, в которой была лишь раз. – Вкусно пахнет.
Он пригласил ее войти, включил свет в узком коридоре.
– Я сварил макароны с тушенкой, будешь? – Есения кивнула. – Пойдем, поговорим.
Она сняла куртку и повешала на плечики в одиноко стоящий шкаф, внутри которого висело пару мужских курток. Обои в коридоре были новенькие и простенькие, без ляпнины и узоров. Есения прошла на кухню. Та оказалась большая, потому что соединялась с залом. Леша стоял за барной стойкой и что–то делал у раковины. Есения прошла и села на диван за стойкой. По телевизору шла программа про путешествия на ютубе. Камбоджа. Есения усмехнулась, закинув ногу на ухоженный диван и прижав колено к себе.
– Любишь путешествовать?
– Я не выездной ведь, но хотел бы, – оживился Леша.
– Точно, я забыла, что не выездной.
Она огляделась. Над телевизором висели полки с фотографиями и наградами. Среди Лешиных снимков с разными людьми много изображений светловолосой девочки. Кончик ее носа был слегка вздернут к верху, от чего она походила на счастливого поросенка. Везде радостная, с огонечками вместо глаз и очень красивая. Есения не понимала, то ли считает Софию красивой по–настоящему, то ли это ее чувство к Леши делает девочку такой нежно–любимой ею. Но мысль о давно уже затухших глазах малышки неприятно кольнула в груди. Есения исподлобья посмотрела на Лешу, молча пожалела его и снова посмотрела на снимки. В самой большой рамке София сидела у Леши на плечах и крепко обнимала его. Есения боялась, что вот–вот расплачется, потому задала очевидный вопрос:

– Это София?
– Ага, – отозвался он, гремя тарелками, – малышка моя.

– Мне редко нравятся дети, но она у тебя чудесная такая, – она хотела выглядить спокойной, но продолжала улыбаться вопреки желанию. – Но на тебя не похожа.
– Алисы копия, – Леша ничуть не расстраивался упоминанию дочери, наоборот, с радостью говорил о ней, тем более с Есенией.

Есении вдруг стало стыдно за то, что она примеряет, какие конкретно испытывает чувства к давно погибшей девочке. Но более неловко ощутила себя, когда озвучила своим внутренним голосом то, что никогда не испытывала подобного тепла к ребенку Вадима. И к самому Вадиму уже перестала что–либо чувствовать.

В гостинной–кухне было уютно и очень чисто. Наверняка, Леша – чистюля, предположила Есения. Хотя, откуда ей знать, да и зачем. Леша пододвинул журнальный столик и поставил две тарелки. Принес тарелку хлеба и майонез. Предложил кетчуп, но Есения отказалась. Заварил им кофе, и после ужина они принялись за терпкий напиток.

– Я узнал об Аяне, – Есения с интересом повернулась к нему. – Ее и вправду затоптали лошади. Видимо, кто–то испугал их. Они жили в Алдансом улусе в поселке каком–то, вот тут я записал, – он передал ей небольшой исписанный блокнот. – Ей было одинадцать лет, она была соседкой Михаила. Светловолосая, к слову.
– Конечно, похожа на всех его жертв, – Есения изучила подчерк Леши. – А почему мальчики? Есть какие–то соображения?
– Никаких отсылок к этому нет, я общался с человеком из архива. После, семью Михаила переселили в Тихий, поэтому особо ничего более сказать я не могу. Говорят, маленький Миша видел, как она умирает.

– Это все и так ясно, но ладно, спасибо тебе за помощь. В любом случае, завтра я уже иду к нему.
Она облокотилась на спинку дивана, наблюдая как свет от фар машин с улицы переливается на фотографиях Софии.
– Я виделась с тетей Ани, она винит себя в случившемся, – тоскливо заговорила Есения.
– Это нормально. Родитель всегда думает, что сделал недостаточно для своего ребенка. Ты и сама знаешь, я тоже виню себя за случившееся.
– Тут другое, а там был конкретный убийца, – Есения положила голову на спинку дивана, смотря в его лицо. – Она говорит, родители многих уделяли детям мало внимание, потому это случилось с ними. Хотя, почти все родные детей разрешили мне написать об их детях и даже прислали их фотографии.
Леша уперся локтями в колени, сцепив пальцы в замок.
– Любой родитель станет искать объяснение случившемуся. Тяжело ведь жить с мыслью, что какой–то человек захотел и сделал это, просто потому что он мог это сделать. Ему не нужна была причина для этого. Никто не имеет право убивать другого, даже если того никто не любит.
– Но ведь причина есть, и она мне нужна.
– Он просто психопат, и все, – отрезал Леша.
– Я была ровесницей этих детей, и я могла быть на их месте, но я не там, а они – там. Почему? Или это их судьба?
– Поговорим о судьбе и религии? – он улыбнулся ей глазами. – А во что верит журналистка?
– В правду, – Есения серьезно заглянула в лицо Леши, – в любовь.
В тусклом свете ночника, в тишине и тихом шуме телевизора атмосфера располагала к близости, которой Есении уже очень давно не было. С самого расставания с Филом она не чувствовала эту близость. Когда уехала в Москву, когда улетела в Молдову, когда встретила Вадима и когда вышла за него замуж. Вернувшись в Тихий, она перенела его замедленный темп жизни и замедлилась сама. Перестала бежать наперегонки с собой и остановилась. Огляделась. Приблизилась к лицу Леши, закрыла глаза и ожидала, что он сделает второй шаг. В темноте почувствовала себя робко и глупо, от того задрожала, когда Леша нежно поцеловал ее в губы. Не решилась открыть глаза, позволяя направлять себя. Дыхание его сбилось, он осторожно положил ее на диван и лег сверху. Есения открыла глаза и обхватила его лицо своими ладонями.
– Я, – она запнулась, испугавшись того, что чуть не сорвалось с ее губ, – я рада, что познакомилась с тобой, – сказала совсем другое, и оба это поняли.
– Я тебя тоже, – прошептал Леша.
Есения ощутила, как кровь прилила к ее лицу, и смущенно отвела взгляд. Леша широко улыбнулся и вновь прильнул к ее губам поцелуем. Сладким, обоженным его любовью. Щеки ее опалило жаром, тело покрылось испариной. За окном зашумел дождь, зажурчали ручьи и ветер стал трепать ветви у окна. Есения уставилась в потолок и попросила у Вадима прощение за предательство и нелюбовь. Проникла пальцами Леше под кожу, залезла в душу и слилась с его нутром. Сердца бились в такт друг с другом. Тело Есении задрожало от истомы, и за окном сверкнуло яркое зарево, бликами мерцая на ее лице. Лежа на кровати, пропахшей Лешиным запахом, она почувствовала себя счастливой. До самого утра не сомкнула глаз, наблюдая за человеком, с которым уже очень скоро расстанется навсегда. Но от этого Есения не чувствовала, что жизнь ее закончится. Расставание с первой любовью казалось концом света, а сейчас она прекрасно знала, что жизнь и за чувствами существует и будет существовать вопреки ее желаниям. Леша молча гладил ее, пальцем повторяя контур татуировки у нее на шее.
– Почему именно василек?
– Это старая история, – Есения заглянула в его глаза, не решаясь впустить между ними Фила. – Я набила ее в семнадцать лет.
Их пальцы сплелись воедино, и Леша уперся подбородком в обнаженное плечо Есении.
– Потому что Есения Василькова?
Она усмехнулась и рассказала о той весне 2012 года.

В марте снег не таял, и к этому жители северной Якутии давно привыкли. Есения бежала из музыкальной школы, наступая и проваливаясь ботинками во влажные сугробы. Пунцевый закат сиял, ослепляя ее зеленые глаза. На их качелях, как обычно, ждал Фил. Он радостно помахал ей, когда она показалась из–за своей панельки. Теперь сугробы превратились из преграды в один сплошной мост к ее любимому, за пару минут она оказалась около Фила и крепко обнялась с ним. Встала на носочки, поцеловала его ямочки, и он крепко закачал ее в своих тесных объятиях.
– А что это у тебя? – ехидно рассмеялась Есения, стараясь заглянуть ему за спину.
– Не скажу, – переигрывал ее Фил, – не покажу.
– Покажи, – смеялась, пытаясь выбраться из его крепких объятий. – Ого!
Фил вынул из спины букет синих васильков и протянул ей. Замерзшие и обветренные пальцы крепко сжимали стебли в прозрачной упаковке. Есения засияла ярче заката, искрящими глазами смотря на смущенного Фила. Щеки у того разукрасились румянами. Есения взяла букет, разглядывая ярко–синего цвета обрывистые лепестки. Запахло ее детством, в котором папа дарил ее маме такие же цветы, ведь они Васильковы. Есения поджала губы и улыбнулась Филу: он точно знал эту историю, иначе никак. Фил прочитал этот вопрос в ее глазах, и тут же развел руками, поспешив оправдаться:
– Твой папа просто сказал, что ты их любишь, – и тут же поменял показания. – На самом деле, васильки для Васильковой очень даже в тему.
– А что для Козлова тогда? – деланно поинтересовалась она и получила легкий подзатыльник. – Ой!
– Молоко козы я люблю.
Есения залилась хохотом, не ожидая такого ответа. Когда щеки их заболели от смеха, они замолкли и сели на качели. Есения что–то достала из портфеля и протянула Филу.
– С годовщиной полгода, – щеки щипал холод, но краснели они совсем не от этого. – Сто причин, почему я люблю тебя.
– Я думал, и десять не наберется, – засмеялся он, разглядывая разукрашенную Есенией коробочку. – Надеюсь, там много про то, что я самый страстный любовник.
– А мне не с кем сравнить, – Фил резко уставился на нее, насупив брови, а она продолжила еще более игриво. – Ну, я сравню, и потом допишу.
– Получишь, – щурился он, а Есения громко захохотала.
Открыл коробочку и стал пальцами ковыряться в маленьких скрученных бумажках. Есения вцепилась в его руку, предупредив, чтобы это он прочитал дома. Фил поставил коробочку на свою качелю и встал позади Есении, раскачивая ее. Наблюдая за наступающим закатом. Она громко закричала, что любит его. Птицы испуганно взмыли вверх и слились с персиковым закатом. Фил рассмеялся и толкнул качелю сильнее, позволяя Есении взлететь высоко над землей.
Когда на улице все–таки наступила настоящая весна, он привел ее к своему другу, который делал татуировки. Конечно, Есения не предупредила родителей, они бы запретили. Поэтому решила, что сначала сделает, а уже потом получит от них нагоняй. Филу первому набили василек на запястье, больше похожий на партак, но и это понравилось ему. Есения хотела впечатлить своего любимого, поэтому предложила набить ей тату за ухом. Фил долго пытался вразумить свою смелую подружку. Во–первых, это будет больно, пояснял он, во–вторых, родители сразу увидят и будут ее ругать.
– Во–первых,– выступила с контраргументами Есения, – пока ты со мной, мне больно не будет. Во–вторых, мне все равно, пусть все видят, пусть все о тебе знают! – громко и гордо заявила она.
Есения крепко держала его руку своей вспотевшей ладонью. Фил оказался прав, было мало приятного в этом, но Есения смело терпела это ради него. Ради них. Фил гладил ее по волосам, что–то рассказывая ей и своему другу, который осторожно бил тату. Смеяться она не могла, поэтому каждый раз забавно психовала, крепко сжимая его ладонь, когда он заставлял ее смеяться. От этого Фил заводился сильнее и начинал шутить рискованнее, по–черному, так, как оказалось, очень любила Есения.
– В общем и целом, я Ване сразу сказал, что с красного гаража если он будет прыгать, с вероятностью сто из ста он попадет в компосную яму. Он мне сказал, типа, братан, не учи дедушку кашлять, я знаю эти гаражи, как свои пять пальцем, – Есения догадалась о концовке истории и наперед сжала ладонь Фила еще сильнее, чтобы он заткнулся. – Когда его мать всыпала ему по пятое число, заставив отмывать вещи руками от всего этого тухнущего дерьма, я предположил, что у дедушки то похоже был туберкулез, потому что кашлял он и вправду лучше всех.
Друг Фила громко рассмеялся, впервые отшатнувшись от Есении и почти согнувшись пополам.
– Ты – балда, – пыхтела Есения, сдерживая смех. – Я Жеке расскажу, пусть Ваня узнает, что ты о нем рассказываешь.
– И пусть, я же говорю вам, – он вырвал руку из ее ладони и показал им пять пальцев, имитируя голос Вани. – Я знаю этот гараж, как свои пять пальцев!

Когда татуировка, вопреки шуткам Фила, была сделана, Есения лежала под светом настольной лампы, а пальцы его блуждали по новой детали ее тела. По тонкой шее и острым ключицам, которые под светом лампы бледно светились. Он приоткрыл губы, серьезно взглянув в ее глаза. От глубины его серых глаз, смотрящих глубоко под кожу, тело Есении пронзил жар, а юная кожа покрылась мурашками. Она приоткрыла губы для поцелуя, но Фил силой прикусил свою нижнюю губу, чтобы их друг не стал свидетелем их страсти.
– Когда у нас с тобой будет ребенок, назовем ее Василиса, – внезапно предложил он вполне серьезно. – Это будет так в тему.
Семнадцатилетняя Есения и сама не понимала, как она, будучи такой молодой, хочет от него ребенка. Не сейчас, даже если и сейчас, в любом случае хочет. Всем своим существом. Хотелось, чтобы у их с Филом любви было продолжение. Их суть и ДНК сплелись воедино в другом человеке. На глазах ее застыла пелена из слез, она и сама не знала, что за химия происходила с ее телом из–за Фила. Она совершенно не принадлежала себе. Он будто являлся магом, в руках которого была сила, управляющая всеми процессами в ее организме. Стоило Филу коснуться ее, как тело горело от истомы и желания, о котором она и не догадывалась, пока не встретилась с ним. Он помог подняться ей, поправил ее прилипшие к кофте волосы и поцеловал в лоб. Есения подняла голову и поцеловала его в чуть щетинистый подбородок. Когда они станут старше, у них точно будет их ребенок. Василиса.

Есения смотрела в Лешины глаза, гадая, что он чувствует сейчас, когда слышит эту историю. Больно ли ему? А было бы больно ей, если бы он рассказал такое? Большой палец Леши скользнул по ее скулам, и он запустил пальцы в ее волосы, обнажая лицо Есении. Щеки ее горели, а глаза отражали в крупном узоре радужки оранжевый рассвет.
– Мы тоже с Алисой хотели дочку, вот и родилась наша София, – он тяжело выдохнул. – Я благодарен, что она была у меня.
– Ты больше не любишь Алису? – несмело спросила Есения.
– А ты любишь Фила?
– Наверное, да, – она задумалась. – Скорей всего, это точно не пройдет. Всю жизнь, глубоко внутри я буду тосковать по нему, даже если между нами давно уже все закончилось, – Есения внезапно помрачнела. – Жека рассказала, что наша общая подруга подстроила все, и Фил не изменял мне. Представляешь, мы расстались навсегда из–за такой глупости, это так ужасно. Я сожалею.
– Непрожитое всегда вызывает больше сожалений, чем прожитое, – понимающе ответил Леша и погладил ее по щеке. – Ты была ребенком, ты училась ошибаться.
– Моя ошибка стоила мне очень дорого. Я прогнала его, как какого–то пса. Да, даже собаки не заслуживают того, как поступила с Филом я. Я ведь даже не пыталась исправить это, он слишком быстро исчез из моей жизни после этого. Только вернувшись в Тихий вновь, я поняла, что сожалела все эти годы об этом, – Леша молчал, и Есения легла себе на ладонь: ближе к нему. – Но я не жалею о тебе.
– Приятно слышать это от человека, которому менты не друзья, – они оба рассмеялись. – Спасибо.
– За что? – удивилась Есения.
– За честность. Это такая редкость в нашем возрасте, на самом–то деле. Ты думала об этом? Ошибаться мы уже умеем, но не всегда честны даже с самими собой, – Есения не отводила взгляда от его глаз. – А что за татуировка сзади шеи? Знак зодиака. Это муж? – он внезапно дрогнул, словно попробовал на вкус что–то ужасное.
–Нет, это знак зодиака моего папы. Он умер от туберкулеза. Всю жизнь трудился в угольной шахте. Трудился, чтобы умереть.
– Мне жаль… Я тоже потерял отца много лет назад.
– Взрослая жизнь состоит из потерь, – Есения облизнула пересохшие губы, говоря про папу, но имея в виду и их отношения.
– Почему ты так легко поверила в то, что он смог так поступить с тобой? – сменил острую тему Леша. – Ты говоришь о причине того, почему так поступает Топрыгин, но почему так поступила ты? Из–за одной фотографии? – не поверил он ей.
Есения перевернулась на спину и уставилась в потолок.
– Арина любила его и ненавидела меня.

Хоккейный корт был полон галдящих зрителей, которые разрывались от интереса и бурных обсуждений. Трибуны переполнились, не успевшие занять место садились по–двое. Дети толпились между сидениями, еле позволяя продвинуться толпе, что двигалась между трибун в поиске своих мест.
Есения выдохнула облако пара и натянула шапку на замерзшие уши. Из–под торчащих волосков виднелись бирюзовые капельки сережек, что подарил ей папа на восьмое марта. Жека нервно ругалась позади, пропуская мимо толкающихся взрослых. Сегодня здесь было закрытие хоккейного сезона, в начале июня корт закрывался, и команда Фила играла с другой командой за первенство лидера сезона.
– Мда–уж, всегда ненавидела поликлиники и автобусы из–за очередей, и вот они таки меня достали, – причитала Жека, двигаясь к парапету. – А дальше что?
Есения смеялась, протискиваясь между трибун. Наконец, они приблизилсь ко льду и руками вцепились в холодный парапет. С улыбками переглянулись и стали искать глазами своих парней. Ваня заметил их первый и с широкой улыбкой направился к Жеке. Та набросилась на него, как жена декабриста, и стала крепко обнимать за шею. Есения не смотрела на них, продолжая искать Фила. Он обернулся в поиске Вани и встретился взглядом с Есенией. Улыбка медленно выросла на его устах, и Фил радостно приблизился. Кончиками носа коснулись друг друга, а после он жадно поцеловал ее губы. Пальцы проникли под ее шапку. Холодные ладони Есении блуждали по его щекам. Никому не было до них дела, в полном людей корте все были заняты лишь друг другом. Голоса, что до этой минуты громко разрывали тишину, стихли, сменяясь судорожным дыханием Есении и Фила. Они расцепили свой поцелуй и посмотрели друг другу в глаза. Его серые, отражающие белую ледяную гладь. И ее зеленые, в которых блестели огни сафитов.
– Эй, Роза и Джек, – Жека имела в виду главных героев Титаника, – мы вас спрашиваем.
– О чем? – смущенно улыбнулся Фил.
Ваня вытянул подбородок, кивая:
– О–о, зеленоглазое такси, притормози, приторпози, – запел он про Есенины глаза, что заворожили его друга.

– Ну, хватит, – протянула неловко Есения.
А чего она стыдилась, подумала она? Любви? Они с Филом переглянулись, робко улыбаясь друг другу, словно только познакомились. Трепет их сохранялся по сей день, как у героев какого–нибудь романа. Это так будоражило юную Есению, которая и представить не могла, что чувства могут так поднимать над землей.
– Мы спрашивали вас, поедем после игры бургеры есть? – снисходительно спросила Жека. – Или у вас медовый месяц, а?
– Дурочка, – возмутилась Есения, а щеки ее залились краской. – Конечно, идем.
Жека и Ваня отошли, Есения и Фил остались вдвоем, насколько это было возможно среди несколько сотен человек. Есения открыла сумку и вытянула оттуда красную косынку с ее инициалами на одном из кончиков. «Василькова» красиво вышито белыми нитками.

Фил с улыбкой прищурился, разглядывая в ее сияющих глазах ответ на вопрос что это.
– Мама сшила мне ее, когда отправляла меня в детский лагерь в детстве, – Есения выпрямилась косынку в руках. – Подписала, чтобы я не потеряла. Повязала мне на шею и сказала, что так я всегда буду чувствовать ее рядом, – она взглянула в глаза Фила. – Хочу подарить ее тебе, чтобы ты всегда чувствовала меня рядом. Она принесет тебе удачу.
Фил радостно улыбнулся и потянулся к Есении, позволяя ей повязать косынку себе на шею. Ее холодные пальцы касались теплой кожи, а руки неумело завязывали узел. Фил заметил, как его девушка, внезапно, задрожала, и обхатил ее тонкое запястье, заглядывая в ее глаза.
– Что с тобой?
– Не знаю, – расстерялась она. – Как–то тоскливо на душе стало, – дрожа, прошептала Есения.

Фил ласково поцеловал ее в губы и уста Есении украсила улыбка. Громко прозвучал свисток, заставляя прекратить поток шума и гама. Есения оглянулась в поиске Жеки, отпустила руку Фила и побрела на свое место.
Матч продолжался десять минут, которые Жека с Есенией громко обсуждали другую команду. Вот Ваню бортанули, и Жека громко выругалась, вызвав недоумение на лице сидящей рядом женщины с ребенком. Извинилась, и тихо засмеялась, прижимаясь к Есении.
– Арина – лиса, – шептали спереди, чуть правее от мест девочек, – с Филом переспала, и теперь ходит перед ним хвостом виляет.
Есения нахмурилась, вытянувшись и разглядев около парапета Арину. Та осторожно ходила взад и вперед, откинув капюшон с головы. Ее светлые волосы блестели, словно лед, а глаза устремлялись в сторону Фила. Ее Фила. Есения поднялась со своего места, вслушиваясь в дальнейших разговор незнакомок.
– У него же девушка есть, – возмутилась другая.
– Ой, девушка не стена, подвинулась.
Жека схватила Есению за руку и рывком посадила на место.
– Эти сплетницы несут чепуху, не слушай их! – Есения почувствовала, как глаза защипали слезы. – Эта сучка Арина сплетни распускает. Обиженка завистливая. Есь! – снова дернула ее и заставила посмотреть на себя. – Ты слышишь меня? Это чушь.
– Чушь? – Есения не могла контролировать слезы. – Я впервые это слышу! Отпусти, я подойду!
Она хотела встать и спросить со сплетниц, но Жека не позволила. Есения была не в себе, впервые лицом к лицу столкнувшись с паникой. Она тяжелая и болезненная накинулась на нее и сжала в тиски. В груди стало тесно, пришлось расстегнуть куртку. Жека испуганно стала искать в портфеле воду. У Есении все перед глазами поплыло. Она обмякла на пластиковом сиденье, тяжело и неестественно дыша. Жека помогла ей попить. Есения не понимала, что с ней, но стать сильнее «этого» не могла. Слухи это были или правда, ей стало понастоящему больно. И страшно. Страшно от того, что это может быть правда. Страшно, что Фил мог ей лгать о любви. Она глубоко вдохнула и уставилась в высокий потолок. Паника отпускала, медленно спускаясь и уходя через стопы. Есения вытерла слезы и вопросительно посмотрела на Жеку. Уж та была специалистка в делах сердечных и могла поставить ей диагноз. Жека вытерла ей тушь и прошептала:
– Милая моя, знаю, как это больно. Это предательство.
Есения нахмурилась, а она поспешила поправить себя:
– Нет, он не предавал тебя, я же говорю, что это слухи! Но я знаю, что за чувство ты ощутила, – Жека с раздражением взглянула на Арину. – Попрошайка разве что в ноги ему не кидается, чтобы получить пару ласковых слов. Но Фил любит только тебя, – она крепко сжала ее ладони. – Никому не верь, кроме него. И меня. Мужчина может обмануть, подруга – никогда.
– Да прям, – Есения внезапно повеселела. – Моей соседке муж изменил с подругой, та до сих пор это всем встречным рассказывает. И Арина, кстати, тоже до этой минуты была моей подругой.
Жека цокнулась:
– Я не такая, мне твои мужики даром не нужны. Страшили.
Обе рассмеялись. И вправду, вкусы их несовподали никогда за их многолетнюю дружбу.

Когда матч закончился победой команды Фила и Вани, все стали выползать на улицу, как муравьи из муравейника. Если бы спутник сейчас снимал их город, он бы зафиксировал мощную людскую волну на пересечении улиц Мира и Ленина. Есения оказалась запертая в углу у раздевалки, у которой ждала Фила. Жека была забита в другой угол: около кофе–машины. С пластиковым стаканчиков в руках, который разливался от каждого нетерпеливого зрителя матча. Есения никогда не понимала, зачем люди встают толпами в самолете, а тем более, после матча.

В душной раздевалке Фил стоял посреди мессива из потной одежды и смотрел на Арину. Глаза ее в эту минуту были заполнены слезами.

– Почему она, а не я? – робко спрашивала она, покрываясь красными пятнами.
Фил сделал шаг в ее сторону и сдержанно улыбнулся:
– Ты здесь не при чем.
– Нет! – Арина топнула ногой, с яростью разглядывая его безразличные глаза. – Я целый год наблюдала за вами, и ты ни разу не дал мне шанса! Я сделала все, Есеня – ничего!
– Ты – не она, и все, – чуть тише сказал Фил, боясь ранить и без того раненную девчонку. – Прости, если я как–то ненароком ввел тебя в заблуждение, но я никогда ничего не чувствовал к тебе.
Арина толкнула его в грудь, смотря красными от слез глазами. Фил сжал ее запястье и попытался успокоить. Любовь к Есении сделала его эмпатичным, сердабольным и понимающим. Он не хотел и не мог оставить Арину с болью наедине, захотел объяснить ей, что это совершенно не ее вина и с ней все так.

Но Арина, видимо, поняла это по–своему и губами отчаянно примкнула к нему. Достаточно сильно, чтобы стало больно и Есении.

Та замерла в дверях, обескураженно уставившись на обоих. Губы задрожали, а в груди ее остро кольнуло от того, что все оказалось правдой. Фил отстранился от Арины, испуганно обернувшись к ней. Есения видела, как он оцепенел от случившегося, но не могла понять: потому что она их застала или потому что это фарс?
– Это совсем не то, что кажется, – затараторил он. – Я тут не при чем.
– Естественно, – Есения уперто вытерла слезы и вышла из раздевалки, не заметив, какой радостный оскал застыл на устах у Арины.

Фил поспешил нагнать ее у входа, но Есения, которой было всего семнадцать, не умела бороться с такими яркими эмоциями. Ей чувствовалось так, а значит это – правда так, как она увидела. Она всегда доверяла себе, как может не довериться сейчас? И мысли не допустила, что когда–то близкая подруга может поступить с ней не просто подло, а настолько низко. Филу не удалось ее нагнать. Она забыла о Жеке и оставила ее там. Впервые бежала по тропинке и ревела на глазах у всего города. Боль и обида прожигали что–то в груди, словно там существовал орган, о котором она до этого момента ничего не знала. Вся гормональная система сотрясалась от новых чувств. Юное сердце училось ревновать, но не научилось еще с этой ревностью справляться. Если бы она остановилась в ту минуту и послушала Фила, все бы повернулось иначе, но ей было не по–силам слушать его. Это была выше того достоинства, что взрастил в ней отец. Выше того, что она слышала собственными ушами на хоккейном корте. Это была неуверенность, которую она ощущала с первой их близости, потому что много лет жила с мыслью, что Фил никогда не будет любить ее.

– Так глупо, правда? – Есения смеялась сейчас, но сердце все еще ныло от тех чувств. – Маленькая глупышка. Взяла и убежала, как школьница. Впрочем, я ею и была. Зато сейчас смешно.
– А почему плачешь? – мягко спросил Леша.
– Потому что из–за такой глупости мы разошлись, как в море корабли, – она посмотрела на него. – А после эта ее лживая фотка. Пипец, я и подумать не могла, что подружка то у меня с гнильцой. Не выслушала Фила, видите ли гордая выросла на руках у папы.
Она облагеченно рассмеялась, ведь это в прошлом, но внезапно решила узнать мнение своего нового близкого человека. Потянулась к полу и достала из повалившихся джинс телефон. Открыла социальную сеть и зашла на ту самую страницу, где был предполагаемый Филипп Козлов.
– Вот, – она показала ему, – это Фил. Я хотела добавиться, но как–то решила, что уже не к месту. Может, он меня ненавидит после того раза, – устало вздохнула. – Да и смысл?
– Смысл? – переспросил Леша.
– Хочу извиниться, – призналась Есения. – Хочу знать, что он счастлив. Как счастлива сейчас я.
Леша с улыбкой поцеловал ее и уверенно нажал на жирное «подписаться». Есения и пискнуть не успела, а уже оказалась в заявках у Фила. Он откроет социальную сеть и добавит ее в друзья. Или удалит навсегда. Неважно, если рядом будут эти же ласковые глаза, она переживет все.