Глава 21. Последняя жертва.

Воздух в камере СИЗО чувствовался спертым и влажным. Свет изредка заглядывал в комнату два на два через небольшое окно под потолком. Дождь на улице разыгрался, истерично стуча по кромке окна снаружи. Небо затянулось серыми облаками, а пронизывающий ветер проник сквозь оконную деревянную раму и заставил Есению продрогнуть до самого сердца. Михаила завели к ней, посадили за стол, громко пристегнув к столу. Сегодня он выглядел уставшим, а от блеклого дневного света и еле горящей одинокой лампы цвет его лица приобрел болезненный вид. Но его глаза, все такие–же добрые, смотрели прямо в глаза Есении. Он будто собирался ей поведать правду, которую она так фанатично искала. По–крайней мере, Есении показалось так, и в душе она надеялась на это. С его разрешения началась видеосъемка и аудиозапись на диктофон.

– Здравствуйте Михаил, как ваши дела?
Есения сложила ногу на ногу, раскрыв блокнот. Страницы захрустели под ее тонкими пальцами, и она уперто выпрямила их.
– Живу, а что мне остается, – расслабленно и честно ответил он. – Давно не виделись, Есения Алексеевна.
– Верно, – сдержанно улыбнулась. – Конвойные рассказали, что вы не довольны местной библиотекой, почему?
Глаза Михаила смотрели прямо в глаза Есении. От его взгляда ей хотелось впервые спрятаться, словно он знает о ней все и дальше больше. Будто они поменялись ролями, и теперь Есения – осужденная за кровавые преступления.
– Много всякой психологической литературы, не люблю я такое.
– И что пишут там? А что любите вы?
– Люблю историческое что–то: о репрессированных или про ГУЛАГ, – Есения скептично повела бровью. – Вот вы, например, Есения, знаете, что такое диссоциативная амнезия?
– Не слышала.
Михаил с интересом начал, чуть поддавшись вперед:
– Когда человек забывает о чем–то, что его очень травмировало. И не помнит это несколько дней, а иногда и целые десятки лет. Думали ли вы когда–то, насколько человеческая психика уязвима, что придумала такую возможность для себя, чтобы не умереть от шока? Если от шока, конечно, можно умереть.
– Почему вас так впечатлило это?
– А вас – нет? – он подозрительно уставился на нее. – Я вот пытался найти объяснение своим желаниям, но не нашел. Не такие уж и умные эти ваши психи. – Тихо засмеялся.
Есения вновь сдержанно улыбнулась, ведя себя на редкость спокойно. Она осуждала Михаила всем своим существом, потому решила держать свои чувства глубоко внутри и филигранно играть роль журналистки, которой она всегда хотела быть: неподвластной эмоциям.
– А сами вы что думаете о себе? Явно не амнезия причина случившемуся.
Михаил деланно удивился:
– А что случилось?
Есения не поняла; то ли он решил сейчас играть с ней, то ли притворяется дурачком. А может, он и был им, кто уж знал его настоящего.
– Я про детей, – терпеливо уточнила она.
– Некоторые вещи неподвластны нам, это задумки судьбы или Бога.
– Вы верующий? – искренне удивилась Есения.
– Отнюдь. Потому что, если бы Бог существовал, он бы наверняка спас своих детей от меня. Но в лесополосе Бога точно нет, я проверял, – улыбнулся Михаил.
– Это ведь факт, что там были только вы. Можно долго и упорно спорить на тему Бога, но вы не можете переложить на него вину за то, что случилось в лесополосе.
– Я и не делал этого, – пожал он плечами.
– Вы ведь сказали, что он их не спас. Вы могли их спасти – не совершив это.
– Кто я такой, чтобы мешать судьбе? Это была она. В судьбу я верю. Множество случайных событий привело именно этих детей ко мне и именно в те моменты, когда я так сильно нуждался в них. Я ведь работал с детьми, и я не обижал их. Я делал это редко и только с теми, кто оказался не в том месте и не в то время. Получается, что их заставило оказаться «не в то время и не в том месте»? Бог или судьба?
– Вы уже и так решили, что это судьба, – подытожила она.
Есения не мешала потоку его мыслей, может быть, думалось ей, он самостоятельно докопается до причины и выдаст ее Есении. Она рассчитывала на это, сдержанно соглашась со всей ахинеей, которую он нес. Демид старался не выражать никаких эмоций, хотя даже его сумбурная речь Михаила заставляла содрагаться из–занесусветного бреда, которым он оправдывал себя. Но он полагался на Есению, потому что знал, что если она вцепится зубами в правду, то выудит ее любой ценой, даже если человек напротив несет чушь.
– А у вас никогда не было диссоциативной амнезии? – внезапно спросил Михаил.
Есения только бровью повела:
– Никогда, а у вас?
– Я хотел бы, чтобы была, но, увы, я все помню.
Есения зацепилась за нужный угол и чуть поддалась вперед, чтобы спросить:
– И что бы вы хотели забыть?
– Есть моменты.
– Вы говорите про смерть своей первой любви Аяны?
Не только Михаил был поражен услышанным, но и Демид. Есения вытащила щипцы и силой тащила правду на себя. Лицо Михаила теперь перестало походить на лицо дружелюбного собеседника, хоть и немного чудоковатого. Теперь он был похож, должно быть, на того убийцу, который убил всех этих детей. Взгляд его стал мерзлый, как земля, в которой похоронили погибших от его рук. Он улыбнулся Есении. Хотя это улыбка походила больше на оскал. Но Есения не боялась, наоборот, это придало ей силы копать глубже.
– Многое же вам известно, – многозначительно заметил он.

– Это моя работа, – Есения сложила руки на стол. – Какой была Аяна?
– Вам это ведь неважно, – усмехнулся Топрыгин. – Вам плевать.
– Не обижайтесь, мне правда интересно. Вы видели, как она умирает?
Михаил опустил взгляд. Сейчас он наверняка очень отчетливо видел это и позволил Есении подойти чуть ближе, чем позволял другим.
– Да, – он улыбнулся, – впрочем, это здесь не при чем.
– Все ваши жертвы были на нее похожи, конечно, некоторые были русские. Вы хотели так остановиться? – Михаил показался испуганным, возможно, именно это была правда. – Но при чем тут мальчики?
– Я уже отвечал вам.
Есения почувствовала, что он возвел стену между ними. Она слишком давила на него. Осознав это, одернула себя и постаралась наладить прежний контакт.
– Почему вы любите читать про репрессированных и ГУЛАГ?
Михаил смягчился, потому что плечи его расслабились.
– Мне нравиться читать про пытки, – он посмотрел в ее глаза. – Про страдания. Мне нравится, когда люди страдают.
– Почему?
– Не знаю, вроде того, что мне приятно знать, что не один я страдаю.
– И от чего вы страдаете?
– А это уже другой вопрос, – улыбнулся Топрыгин. – А есть что–то, что вам хочется узнать прям сильнее всего?
– Я хочу только правду, Михаил, вы знаете это.
– Вы изучили мое дело, я уже понял. Многое знаете.
– Вы не на многое отвечаете.
– Я бы хотел вам помочь понять, но только без упоминания Аяны. Она тут не при чем.
Есения перелестнула страницу блокнота и снова выпрямила листы по корешку, от чего тот затрещал. Михаил закинул ногу на ногу, и по камере прокатился лязг металла.
– Что вы чувствовали прежде, чем совершить преступление?
– Голод. Не знаю, будто в ту минуту я становился одним большим оголенным нервом. Голова болит, всякие сны нехорошие снятся. Девочку встречу, убью ее и легче становится.
– Похоже на возбуждение?
– Вроде того.
– Вы говорили, что не хотели убивать, – с вызовом спросила Есения.
– Сначала, да. Аню не хотел. Но когда убил, понял, что это и хотел. Дальше уже остановиться не мог. Всех душил. Мне нравилось смотреть, как жизнь меркнет в их глазах, – он смотрел вникуда, и от этого его взгляд становился жутким, словно он в эту минуту от первого лица наблюдал все те жуткие преступления. – Как пахли эти девочки мне очень нравилось. Их тепло, их холод… Была одна, старше была моих девочек, вот она мне не нравилась. Разозлила меня, потаскуха. Ей место было на панели в будущем, но я ее спас.
– Ее звали Влада, – поправила его Есения, стараясь не показывать, как ей мерзко от его слов. – Вы считали себя Богом, когда выбирали, кого спасать, а кого нет? Она ведь могла стать кем угодно, но это не ваше дело.
– Так получилось, в любом случае, такова судьба.
– Судьба виновата в том, что вас поймали? Почему столько улик вы оставили на последнем своем преступлении?
Михаил оживился, заглянул в ее глаза:
– Давайте я вам расскажу, а вы уже сами решите: судьба ли то была или нет.
Есения невозмутимо кивнула.
– Я ведь совсем не планировал его убивать, мы были знакомы, но что–то в нем меня внезапно пробудило. Я бы и не смог его убить, но в тот вечер все сыграло мне на руку, или наоборот – не сыграло. Помню, как схватил его за косынку сзади и начал душить. Долго пришлось душить, пока сознание не потерял. Оттащил его в лес и… ну, вы понимаете, – Есения замутило, потому что она поняла. – А после задушил той же красной косынкой. Такая знаете как пионерская, на ней еще было вышито сбоку, – он деланно задумался, а после радостно выдал ей. – Василькова.

Есения оцепенела. Сердце ее пропустило пару ударов, а после бешенно забилось. Она почувствовала вопросительный взгляд Демида, но не могла даже пошевелиться. Михаил смотрел в ее глаза и улыбался так, как не улыбался ей никогда. Грязно, с наслаждением и полной уверенности в том, что он, возможно, уничтожил ее жизнь. Есения сглотнула прежде, чем хриплым от страха голосом спросила то, о чем вскоре пожалеет:
– Что это значит?

Измученный и уничтоженный их расставанием Фил брел по дороге от их качели, так и не заметив, как темнота сгустилась над Тихим. Иссине–черное небо накрыло город, ледяной ветер завыл и завертелся, агрессивно сбивая Фила с тропы. Деревья громко затрещали, размахивая раскидистыми ветвями. Сердце Фила было разбито, ему казалось, что Есения убила его. Он умер, он не сможет уже жить без нее. Как жить ему с этой ношей в грудной клетке? Красная ее косынка дрожала на ветру у него на шее, словно удавка, напоминающая об их закончившейся любви. Сегодня были похороны их с Есенией любви, и Фил впервые в жизни, как мужчина, позволил себе плакать по ней – по своей Есении. Как все–таки оказалось тяжело терять, особенно впервые, особенно ее. Он остановился и окинул взглядом темный лес. Интересно, думал Фил, есть ли лекарство от разбитого сердца? Машина затормозила около него, и сосед снизу – дядя Миша широко улыбнулся:
– Ты чего хмурый, Филипп?
– Ничего, – отмахнулся он от него и побрел дальше.
– Садись в машину, домой отвезу.
– Не хочу, – Фил спрятал продрогшие руки в карманы ветровки.
– А куда хочешь? – настаивал Михаил.
– Умереть хочу, если честно, – как на духу выдал Фил, вытерев слезы. – Мы расстались с моей девушкой. Все очень плохо, хуже быть не может.
Но Михаил уже знал, что хуже только будет.
– Сынок, садись, – радушно предложил он. – Скоро тебе полегчает.
Фил огляделся по сторонам: и вправду, уже стемнело, а куда он идет? Потеряется или его сожрут медведи, что не редкость в их краях. И кому он что этим докажет? Устало согласился и сел на соседнее сиденье впереди, и они поехали куда–то. Куда – Филу было безразлично. Лишь бы стало легче.
– Я ведь тоже потерял свою первую любовь, – задумчиво произнес дядя Миша. – Только ее убили.
– Кто? – удивился Фил.
– Один мерзавец, – процедил тот.
Они выехали на трассу и поехали в сторону источника, пока Михаил не остановил машину. Фил остался сидеть на месте, думая лишь об Есении и ее последних словах. Знал бы он, что это будет последнее, что он услышит от нее в своей жизни. Михаил позвал его помочь, и Фил вышел к нему. Наклонился к аккумулятору, а после почувствовал резкий удар в шею: косынка глубоко вошла в кожу и стала душить. Попытался схватиться за нее и оттянуть назад, но обессиленный потерей и голодом из–за этой потери, он не смог побороть сильные руки учителя физкультуры. Мир поплыл, и Фил ощутил, как проваливается во что–то темное и мягкое.

Когда он открыл глаза, тело болело и дрожало. Приподнял голову, как резко косынка вновь туго стала сжимать его шею. Едкий запах изо рта дяди Миши дрожал на его устах. Заплывшие наслаждением глаза смотрели глубоко в юное нутро Фила. Он стал царапать пальцами его руки, оставляя его ДНК под своими ногтями, но ничего не смогло унять зверя сверху. Фил с ужасом узнал в лице добродушного соседа того, кто убивал всех этих детей годами. Узнал слишком поздно. Но почему он? Он не хотел жить без Есении, но умереть по–настоящему – точно не желал. В конце концов, перестал сопротивляться, ощутив, как обжигающий холод перебирается по его коже и проникает под сухожилия. Кости заледенели, сердце затихло глубоко под ребрами и, одновременно с тем, тьма опустилась на глаза. Фил медленно обмяк, свет в его серых глазах померк навсегда. В эту минуту жизни как минимум четырех человек были уничтожены.

Серая радужка его в когда–то живых глаз залилась темнотой, от которой Михаил ощутил удовлетворение. Кривая улыбка прикоснулась к искусаным губам физрука. Он глубоко и судорожно вздохнул влажный воздух. Вся молодость и сила Фила теперь стала его. Подул яростный ветер, и громко залаяли собаки. Бешенно и с надрывом, словно почуяли – пришла смерть. Глаза Филиппа Козлова остались смотреть в темное небо, раскрашенное хлопьями звезд. Любимое Есенией сердце остановилось. Михаил выпустил из пальцев косынку и взглянул на надпись на ней. Подумал, что какая–то Василькова оказала ему услугу, приготовив ему орудие для убийства.

Есению парализовало от потрясения. До белены в костях она сжала в ладони ручку. С широко распахнутыми глазами смотрела на Михаила и не могла пошевелиться. Ни слезы, ни отчание, ни боль. Шок, схожий с анастезией, что делает тело каменным, а после – болезненным.
– Вы уверены, что у вас никогда не было диссоциативной амнезии? – вновь спросил Михаил, смокая каждое слово с очевидным наслаждением.
Он был монстром, и никакой причины ему не нужно было для этого. Сейчас она это осознала до конца. Есения на трясущих ногах встала из–за стола, позвала конвойных. Не слыша вопросы Демида, не замечая уходящего Михаила, она побрела по темному коридору. Мир вокруг рушился, и она не понимала, почему. Перед глазами стояли ледяные глаза Фила, которые она видела живыми в последний раз тем июнем. Красная косынка на его шее дрожала от ветра. Голова загудела, в ушах бешенно дрожало сердце. В своих воспоминаниях Есения попыталась дотянуться до Фила, но он отдалялся все дальше и дальше. Зажмурила глаза, пошатнулась и схватилась за стену, глубоко дыша. Мир взрослой Есении сузился и отмотал десять лет назад, когда правда ее уничтожила.

Мама натянула ей на голову черный тканевый ободок, и позволила выйти из квартиры. Город затянуло туманом, серыми облаками и проливным ливнем. Есения шла наперекор прерывистого ветра, не обращая внимание, что уже до ниточки промокла. Впереди стремилась толпа, облепляя черный гроб, а повсюду разрывался протяжный собачий вой. Сердце у семнадцатилетней Есении сжалось, превратилось в один оголенный нерв, который вот–вот пронзит ее грудную клетку насквозь. Родители нагнали ее, пытались подставить зонтик, но она не обращал на них внимание. Остановилась в пару метров от гроба и застыла. Родители Фила держались за черные ручки на нем и горько плакали. Есения никогда еще не видела, чтобы люди так плакали. Не слышала, как можно рыдать навзрыв, как пишут в книгах. Но его родители именно это и делали. Заметив ее, отец Фила подошел к ней и мягко сжал ее плечо:
– Мои соболезнования, Есения.
Она вопросительно уставилась на него, выдернула свое плечо и уверенно подошла к раскрытому гробу. Там лежал ее Фил: обычный, будто спящий, но под его кожей заметно светилась синева на шее. Лицо его, когда–то красивое и свежее, сейчас было похоже на лицо восковой статуи, а кожу будто натянули поверх черепа. Исхудавший, осунувшийся, он совсем не походил на ее Фила. Есения истерично рассмеялась, прижимая трясущуюся ладонь к его лицу. Нет, это невозможно, она не верила в это и никогда бы не поверила. Все с пониманием и слезами на глазах смотрели на юную девочку, которая не могла впустить в себя это горе, потому что в силу возраста она бы с ним просто не справилась.
– Ты чего лежишь? – спросила она у Фила.
Он молчал.
– Придурок, думаешь так я тебя прощу? – упрямилась.
– Доченька, – мама попыталась обнять Есению и отвести.
Но она сбросила с себя ее руки:
– Не прикасайся ко мне никогда! – впервые крикнула на маму.
Снова вернулась к Филу, рассматривая его, пытаясь расколоть его этот розыгрыш. Но правда, омерзительная и леденящая, уже проникала в ее клетки, как вирус, разъедала ДНК и встраивалась в ядра других клеток. Есения больше не могла противостоять этой правде. Она дрогнула, и дрожащей рукой прикоснулась к лицу Фила. Резко одернула ладонь, ощутив, какой он стал холодный и мягкий. И вправду как восковой. Отец Фила погладил ее по спине, а мама его провела холодной ладонью по ее лицу:
– Он умер, милая, – прошептала она.
Есения уперто замотала головой и снова притронулась к нему. В ушах раздался звон от его прикосновения к его холодной безжизненной плоти, в груди нарастало сердечное биение. Он молчал и уже не заговорит никогда. Не улыбнется, не поцелует, не засмеется и никогда уже у них не будет дочери Василисы. Есения разозлилась на него, переставая контролировать правду и слезы, что уже заполонили ей взор.
– Ты обещал, что никогда меня не бросишь! – отчаянно спорила она со смертью.
Потянулась к нему и поцеловала его. Холодный, липкий, пахнущий чем–то незнакомым, он испугал ее до ужаса.
– Прекрати, – замотала Есения головой и зарыдала, – не умирай!
Она схватилась за гроб и больше не могла лгать себе – правда победила. Есения заревела так, как никогда и не думала, что умеет. Не знала, что бывает настолько больно. Это чувство превосходило ревность и предательство. Миллион острых игол насквозь пронзили ее, скрыться от которых не представлялось возможным. Эта боль, подобно волне, то убывала, то нарастала, но абсолютно не поддавалась контролю. Внутри груди с хрустом разбилось сердце. Есения задрожала, но не от холода, а от истерики. Все испуганно наблюдали за ней. Жека потянулась к подруге, но та отпрянула, вернулась к гробу. Родители пытались обнять ее, но не могли оторвать ее от Фила. Есения не хотела верить, что ее жизнь оказалось столь жестокой в семнадцать лет. Когда казалось, что боль от расставания самое сильное, что она чувствовала, то боль от смерти, которая знакомилась с ней, оказалась невыносима. Перед глазами стоял живой улыбающийся ей Фил, и Есения почувствовала, но не видела из–за слез, как кто–то подхватил ее на руки и отвел от гроба.

Она и не поняла, как уже оказалась плачущей на коленях у папы, в тесном пазике, несущемся по ухабам на кладбище. С ужасом поняла, что его хотят отвести в темный лес и оставить там. Снова взывала от боли, полностью потеряв связь со своим сознанием. Боль была такой сильной, что Есения то приходила в себя, то словно опускалась на дно самого настоящего ада.
Когда перед выкопанной ямой остановили гроб, на небе раздался гром, разрезал небо, и дождь стал жестоко хлестать по толпе. Есении было безразлично это, она стояла в одной кофте, дрожа от боли, от которой лекарство не придумают никогда.

– В последний раз прикоснись к нему, – прошептал отец Фила ей.
Она подошла к нему снова, прикоснулась к холодным щекам и задрожала уже изнутри. Стала сплошной дрожью.
– Я… Я, – голос царапал горло, но не слушался, – люблю тебя. Сильно. Больше всех.
Она взвыла и, внезапно, потеряв контроль над собой, попыталась вытащить его из гроба. Родители схватили Есению, но она уже не была собой. Кто–то, она уже не соображала, кто именно, взял ее за руку и заставил схватить за лодыжку Фила. Холодную, каменную, словно и не его вовсе. Есения завизжала от ужаса, мама крепко обняла ее.
– Это чтобы он во снах не мучал тебя, – успокаивал ее папа Фила, который проделал эту манипуляцию.
Есения тяжело выдохнула, наблюдая, как гроб Фила заколачивают. Люди вокруг помогали опускать его в землю, скользя по мокрой от ливня глине. Другие наливали в пластиковые стаканы водку, третьи передавали какую–то еду. Есения ненавидела их всех. Они собрались есть и пить, пока ее любимого парня закапывают в холодную землю? Она никогда больше его не увидит. Ее Фил умер в возрасте шестнадцати лет. Никакого будущего, никакой Василисы у них уже не родится. Сделала последний вдох и лишилась рассудка, больше не в состоянии пережить эту трагедию. Почувствовала, как мысли оборвались, будто кто–то нажал на кнопку в ее голове. В глазах все завертелось, серое небо окрасилось красным, а после черным. Она услышала, как голоса стали выкрикивать ее имя, и окончательно погрузилась в укутывающую темноту, которая заберет ее острую боль.

– Есения, что с тобой? – услышала она голос Леши, почувствовав, что его крепкие ладони держат ее лицо.
Открыла глаза, сидя на полу в коридоре. Лицо горело от слез, а тело дрожало от леденящей правды. Есения перевела взгляд с взволнованных глаз Леши на Жеку. Та прижимала ладони к лицу и плакала.
– Почему ты не напомнила мне, что этот сукин сын убил его?! – крикнула она.
Леша отпрянул от нее, с ужасом уставившись и явно догадываясь, о ком речь. Жека дрожала:
– Я обещала, что никогда не расскажу тебе, если не вспомнишь сама. Прости меня... Мы с Ваней обещали это твоему папе.
– Тебя простить? Как мне простить себя?! – Есения зарыдала, накрыв лицо ладонями. – Как я могла это забыть… Как могла забыть его?
Леша помог ей подняться. Жека подошла сзади и обняла за плечи. На телефоне пришло уведомление о том, что Есению добавили в друзья. Она быстро достала его, еще надеясь проснуться от этого страшного сна. Но на странице Филиппа Козлова, которая теперь стала открытой для нее, был кто угодно, но не ее Фил.

***

Мокрая от проливного дождя земля под ногами у Есении таяла, превращаясь в глину смешанную с грязью. Именно так она себя и чувствовала сейчас – грязью смешанной с глиной. Дождь снова, как десять лет назад, хлестал по бетонным плитам. Глянцевая поверхность их отражала серое пасмурное небо, разрезанное полосами черных громовых тучь. Глаза Фила, выгривированные на черном камне, глядели на нее безжизненно. Но даже здесь они были серые. В отражении отполированного камня Есения видела свои глаза: заплаканные и опухшие. Она подошла к надписи с датой его рождения и смерти, опустилась на колени и положила на убранную могилу букет синих васильков. Пальцы ее дрожали, противясь тому, чтобы отпустить острые стебли. Дождь стал яростнее хлестать Есению. Она сделала глубокий вдох, согнулась от боли и заплакала, все еще безмерно любя его.

Фил молча смотрел на нее через свои каменные серые глаза и улыбался, как каждый раз при встрече. Только теперь холодный, неживой и молчаливый. Как жаль, что он не сможет дать ей ответ на вопрос, почему именно он. И никто не этот вопрос ей не ответит. Есения вытерла слезы и выпрямилась, всегда считала себя стойкой, но сейчас – нет. Горе было подобно дикому зверю, который настиг ее совершенно беззащитной и загнал в угол. Растерзал душу, надорвал сердце. Черт возьми, время должно лечить, так почему ей не легче? Легче не стало, а позади десять лет порознь. И пусть порознь, мысль, что он живой и живет где–то далеко, сейчас могла бы обрадовать ее. Живой... А здесь он мертвый, навсегда оставшийся юным и навсегда застрявший в этой вечной мерзлоте под Тихим. Он ведь был спортсменом, как этот урод мог сотворить с ним такое? Как мог сделать это с ней – с Есенией? Горе не причиняет боль так, как вопросы, на которые никогда не найдутся ответы. Наверное, это только у нее так болит, а ему уже хорошо. Подавив в себе эго, Есения выдохнула, а вместе с тем и многолетнюю боль, которую столько лет не хотела вспоминать.
– Прости меня за то, что не выслушала тебя, – наконец заговорила она. – Прости меня, что поверила кому–угодно, но не тебе, что отпустила тебя в тот вечер, – слезы снова сорвались с ее век. – И прости за красную косынку.
Она задрожала, прижав ладонь к губам. Слезы лились сами по себе, выворачивая всю Есению наизнанку перед горячо любимым человеком.
– Я бы хотела, чтобы наша первая с тобой любовь не заканчивалась или закончилась, но не так, – слова дрожали. – Не смертью. Прости, что забыла тебя на целых десять лет.
Жека приблизилась сзади крепко обняла ее, и Есения громко зарыдала. Сквозь пелену слез взглянула на Фила и заметила, будто он перестал улыбаться, с грустью в глазах смотрел на нее и умолял, чтобы она не плакала по нему. Так сильно любил ее при жизни, что и после смерти не мог выносить ее страданий. Есения выдохнула, поспешно стерла слезы и натянуто улыбнулась ему, будто все прошло и закончилось. Никогда не верила в жизнь после смерти или прочие истории, но здесь, стоя напротив любимого, умершего так рано, она верила. Верила, чтобы облегчить свою боль. Вновь опустилась на корточки и прижала ладонь к его каменной щеке.
– Я люблю тебя, – шепотом призналась Есения.
Встала и побрела за железную ограду, оставив дверь открытой. Оглянулась, чтобы убедится, что они точно попрощались с ним. Но Фил продолжал смотреть на нее своими мертвыми глазами. Есения вспомнила их первую встречу в начале десятого класса и улыбнулась: она запомнит его таким. Всегда будет помнить.

Сейчас она точно знала, что обрезанные фотографии на стене ее комнаты – это ярость семнадцатилетней Есении, для которой смерть была чем–то неизвестным и непонятным. Когда за кухонным столом родители сообщили ей тогда о том, что ее Фил – умер, она испытала злость. На родителей, на Фила и на мир. Перевернула на ляпистую скатерть кружку с горячим чаем и заперлась в своей комнате. Почему умер, они ей не ответили, от того она разозлилась на них еще больше. Зашла на страницу Фила в социальной сети. Был в сети двадцать шестого июня в 14:34. Вчера был в сети. Вчера был жив. Нет, он не мог умереть, это невозможно, он ведь такой молодой. Молодые никогда не умирают, разве что исчезают, как Катя из их школы. Чувство вины, скрытое за злостью, скребло в ее душе. Испуганная тем, что в сети он был только вчера, Есения поспешно написала ему, что прощает его и готова поговорить с ним. Они помирятся и все у них будет хорошо, вместе они все смогут исправить. Но Фил молчал, не читал, хотя всегда отвечал за секунду.
– Нет, – Есения отрицала реальность.
Позонила ему на телефон, но тот был отключен. Наверняка, он на тренировке, успокаивала она себя. Родители лгут ей, ведь они ее совсем не понимают. Зашла в сообщения, где висели непрочитанные от друзей и Жеки. Жека писала, что Фила убили. Есения хмурилась, потому что не верила и ей. Как убили, если родители сказали, что умер? Да и не умер вовсе, может, сбежал просто из–за их ссоры. Нет, он точно живой, она практически заставила себя в это поверить. Кто мог его убить и за что? Он же никому и ничего плохого не сделал. Есения и не заметила, как зарыдала, глубоко в душе чувствуя, что это правда. Это она убила его. Оттолкнула и не поверила ему. Она – убийца. Вскочив на ноги, Есения принялась срывать их с Филом фотографии со стены. Те были бережно приклеены ее руками на скотч поверх свежих обоев. Теперь на месте скотчка виднелись белые полосы и дырки, но это Есению не волновало. Она стала обрезать фотографии, рвать на части Фила и раскидывать по ковру. Винила его, потому что на самом деле винила себя. От Жеки поступил звонок, и Есения ответила. Та что–то говорила ей, рыдая в трубку, стараясь поддержать подругу. Город Тихий был в трауре, а Есения держалась в эту минуту спокойно, словно они все – глупцы, и только она знает правду.
– У мамы знакомые в полиции, сказали, что его задушили косынкой твоей в лесу. И вроде–бы даже надругались… Писец какой! – она зарыдала пуще прещнего. – Нашего Фила! Ты видела его вчера? Чтобы этот урод сдох в тюрьме!
В ушах Есении нарастал глухой звон. Она не слышала Жеку, уронила телефон и уставилась на свою ладонь, держащую обрывок с фотографией Фила. Что с ним сделали, спрашивала себя? Отвратительное слово вертелось на языке. Ее косынкой что сделали? Глаза заполонили слезы, ведь это именно она отпустила его к ним. «Они» – это убийцы или он был один? Осознание, словно ледяная вода, окатила ее с макушки головы до пят. Все тело пронзил резкий жар и миллион острых лезвий медленно резали плоть до глубины ее сердца. В горле забился застывший ком. Его убили и не только. Это «не только» было больнее, чем убили. Есения не понимала, что делать с этим незнакомым для нее чувством. Таким болезненным, таким острым. Она смотрела на свои ладони, на свои бьющиеся под тонкой кожей запястья вены. Как она может быть жива, когда он – мертв? Острые ножницы в правой руке скользнули к левому запястью, но ничего не получилось. Есения была трусихой. Отцовские руки схватили ее за плечи и крепко прижали к себе, повалив на пол. Есения зарыдала, выронив ножницы, а папа стал убаюкивать ее, качая взад и вперед. Он тоже плакал.

Есения зашла на кухню и села за стол. Мама смотрела любимую передачу на первом, но заметив подавленный вид Есении, убавила звук и села за стол к дочери. На плите жарились блины, и запах сладкого теста распространялся по небольшой квартире. Но Есении ничего не пахло, она слышала лишь звук разбивающихся капель о металлический подоконник их окна.
– Что случилось, доченька? – ласково спросила мама.
Сейчас, будучи взрослой, Есения смотрела на свою постаревшую маму и понимала, что та всегда была ее самым близким человеком. Сколько бы они не ругались, сколько бы не виделись, Есения всегда приходила к ней и всегда с той же легкостью уходила. И сегодня она нуждалась в маме также сильно, как в тот день, когда впервые узнала о смерти Фила.
– Михаил Топрыгин рассказал мне, как убил Фила.
Мама побледнела. Отклонилась на спинку дивана и стала испуганно ее разглядывать. Есения в эту минуту выглядела хладнокровно и равнодушно, будто ничего и не случилось. На самом деле, она играла в гипсовую свою статую, чтобы не чувствовать ничего.
– Я теперь понимаю, что вы скрывали, и почему ты не сказала мне правду, когда я просила тебя.
– Я хотела рассказать, – поспешила оправдаться мама, – но я боялась, что снова тебе будет больно. Я обещала твоему папе, что не скажу ничего. Михей тоже был против этой правды. Сказал мне, мол это нам с ним нужна это правда, а Есении не нужна, пусть живет спокойно. Я так надеялась, что ты не узнаешь. Не знаю, как, но надеялась. То время – страшное, – она задумчиво посмотрела за окно. – Помню, ты не спала ночами и постоянно плакала. Не плакала даже, а скулила, как раненый зверь. У меня и папы сердце разрывалось. Михей стал спать с нами, потому что очень боялся твоего состояния. Если ты не скулила, то громко рыдала. Папа очень боялся, что ты навредишь себе. Слава Богу, – мама выдохнула, прижав постаревшую ладонь к груди, – ничего не случилось такого, я бы не пережила. Всегда хотела тебе помочь, а ты только отталкивала меня. Подпускала только папу. Я не упрямилась, понимала твою боль и отступала, но всегда молилась ходила в церковь, чтобы тебе легче стало. И это длилось эти три дня, а после на похоронах когда ты потеряла сознание, мы были в ужасе. Мама Филиппа зарыдала аж, когда увидела, как ты упала. Ей было безумно тебя жаль. Мы увезли тебя в больницу, где врач сказал, что у тебя острый психоз. Прокапал, а на утро ты спросила, приходил ли Фил. Мы так удивились, но не стали говорить правду.
– Почему? – дрожа, выдохнула Есения.
– Доктор сказал, что у тебя видимо какая–то амнезия случилась на фоне стресса. Сказал, чтобы мы не напоминали, иначе станет хуже. Сама, сказали, вспомнишь скоро. Но за лето не вспомнила. Мы тебя к бабушке отправили, телефон тебе поменяли. Сказали, что Фил уехал, а ты и поверила. Всех одноклассников предупредили, чтобы не говорили. Да и многие в городе с пониманием отнеслись к твоему горю. Слава Богу, за одиннадцатый класс мало было ситуаций, где ты могла услышать правду. И мы с папой решили, что пусть уже вспомнишь сама, если захочешь.

– Вспоминаю то время и не понимаю, как не замечала очевидного, – бормотала она, пока мама ринулась вынимать блины из сковороды. – Видимо, мне правда было легче думать, что он просто уехал. Сейчас вспоминаю, как тысячу раз видела или слышала что–то о том, что его убили или о его смерти, но не придавала значения. Защищалась, как могла. Была уперта в своем желании не знать правды.
Мама снова вернулась за стол и осторожно взяла ее за руку, заглянула в глаза:
– Прости меня.
– Тебя за что?
– За то, что была плохой мамой тебе.

Она смахнула покатившую слезу, а Есения принялась возмущаться:
– Перестань, ты была хорошей мамой, просто я была подростком.
– Я много проводила времени с Михеем, потому что упустила твое детство. Много работала с папой, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а когда появилась возможность взять декрет, когда твой папа стал достаточно зарабатывать, я старалась нагнать все то, что не получила с тобой, с Михеем. Прости меня.
– Брось, мне бы себя простить, – Есения отшутилась. – Виню себя за его смерть.
Она поникла, опустив лицо вниз. Ей захотелось заплакать, но Есения умело руководила своими чувствами. В сущности, она давно приняла горькую правду, еще в семнадцать лет.
– Виноват только этот человек.
– Он тварь, а не человек, – отрезала Есения.
– Ну, не выражайся, – возмутилась мама. – Но ты права.
– Я в таком шоке, что не понимала, с кем общаюсь. А он понимал, представляешь? Сразу понял, кто я. Ему было так весело все это устроить, словно это фильм. Паршивый такой фильм, – мама снова вздернула брови к верху, услышав от Есени грубое слово. – Хорошо, плохой фильм.
– И что дальше?
– Я с ним сделаю то же самое, – мама вопросительно нахмурилась. – Заставлю его страдать.
– Дочь, тебе это не нужно.
– Это нужно девятерым детям, – Есения устало положила голову на руку. – А что с его семьей случилось? С Козловыми.
– Родители развелись спустя три года… Уехали отсюда и там развелись где–то, но после развода мама сюда вернулась. У нее дочь потом родилась, семья другая, но к Филу часто ходит. Я ее вижу иногда. Удивлена, что вы еще не столкнулись.
– Не надо, – Есения отмахнулась. – Я не выдержу, если она спросит, что там этот мудак мне рассказывал. Он же мне все рассказал, как было, представляешь? Урод моральный. Я все девочек жалела, а тут оказалось, что большее потрясение впереди.
Мама предложила теплого чая с блинами. От блинов Есения отказалась, но на чай согласилась. В горле пересохло от слез и возмущений, что лились из нее весь этот длинный и мучительный день.