Глава 23. Очная ставка.

Демид окликнул Есению, когда она вышла из тени к нему. Одна из лампочек перегорела, и часть длинного коридора оставалась неосвещена. Есения чувствовала себя агрессивно и одновременно с тем подавленно. Хотела бы убежать отсюда и никогда больше не встречаться с Михаилом Топрыгиным. Но если у Фила и остальных хватило духу взглянуть в глаза того, кто убивал их, то и у нее хватит на это смелости. Она пришла сюда не только ради интервью и правды, она здесь, чтобы смотреть в его глаза и надломить внутри него ту же часть, что надломил в ней он. Пришла мстить за всех и в особенности за себя. Демид встревоженно смотрел на нее, наверняка не мог узнать этот ее пугающий взгляд, но Есения не сочла нужным ему открыться.
– Будем писать с того же квадрата или перенесем оборудование в противоположный угол? – поинетересовался Демид.
Она холодно взглянула на него и безразлично ответила:
– Ты не идешь туда и снимать ничего не будешь.
– Что? – обалдел Демид. – Ты с ума сошла? Вадим не давал таких указаний.
– Мне плевать, – отрезала Есения.
Демид встал напротив ее и попытался достучаться:
– Зачем тебе это? Это последнее интервью, я должен снимать. Снимай хотя–бы ты.
– Передай ему, что Есения запретила.
– Ты издеваешься?
– Я запрещаю, – заговорил Леша, вышедший из той же тени коридора. – Я как оперополномеченный, запрещаю вести аудио и видеосъемку.
Есения бровью повела, с наслаждением удовлетворив интерес Демида. С благодарностью посмотрела на Лешу и сдержанно улыбнулась. Леша ничего не ответил, только его озабоченные глаза дали ей понять, что он переживает за нее.

– Я в порядке, – ответила ему, и Леша кивнул, принимая ответ.

Не дав возможности Демиду возмутиться вновь, Есения вошла в давно привычную для нее каморку. Леша закрыл за ней дверь.
Блокнот и ручка – все, что пронесла с собой Есения. Она заволновалась, когда передала конвойным команду завести Михаила. Внешне осталась хладнокровна, стараясь глубоко дышать, чтобы сердце не выпрыгнуло из груди. Михаил вошел в комнату и важно взглянул на Есению, как депутат. Она не дала ему шанса почувствовать свою власть и уверенно уставилась в его потускневшие глаза. Усадив его на стул и приковав наручниками, конвойные покинули комнату. Теперь они остались вдвоем: убийца и его жертва, ее обидчик и мстительница. Блеклый свет не смог осветит очевидного, но Есения чувствовала, что Михаил доволен собой. Может, для него это не равно убийству, но глаза Есении, пережившие шок в тот день, дали то же чувство удовлетворения. Тишина между ними, казалось, тянулась вечно, но Есения собралась и вцепилась пальцами в блокнот. Все вопросы были расписаны. Пальцы ее дрожали, и она одернула руки со стола. Взглянула на Михаила сдержанно и заговорила:

– Здраствуйте, Михаил. Сегодня наше последнее интервью, как ваше настроение?
– Прекрасно, – он криво улыбнулся, явно испытывая ее. – Вы сегодня в черном, почему? Похоронили кого–то?

Есения сглотнула и постаралась унять дрожь в теле. Моральный урод наслаждался тем, что совершил десять лет назад.
– Это вам важно знать? Или что для вас важно в принципе?
– Раз уж это наш последний разговор, то я буду чуть откровеннее, – он расслабленно раскинулся на стуле. – Вы заслужили, – Есения не повелась на провокацию, а Михаил снисходительно продолжил. – Вы спросили тогда, почему я допустил столько ошибок во время последнего убийства? Я потерял бдительность, но, по правде говоря, я просто уже устал жить с этим.
– Чувствовали вину?

– А вы чувствуете вину после того, как узнали, что именно вашей косынкой я задушил вашего паренька? Он так хотел жить тем вечером, но рука его любимой даже не дрогнула, когда она повязала косынку ему на шею, – Топрыгин приблизился к ней и шепотом спросил. – Или дрогнула?
Есения замерла, стараясь глубоко дышать, в надежде сохранить хотя бы внешнее хладнокровие. Руки снова задрожали, тело окаменело и перестало слушаться. В тесной комнате стало душно. Стул задрожал под Есенией, в сущности, это ее начало колотить изнутри от злости и негодования. Лицо Михаила с натянутой улыбкой кричало ей о том, что это она убила Фила, а не он. Вовсе не «тихий маньяк», а Есения – убийца. Есения задержала дыхание, чтобы не потерять контроль над ситуацией, но Леша оказался прав – эта ситуация коснулась ее настолько лично, что профессионально она стала абсолютно уязвима.

– С чего вы взяли, что это я повязала эту косынку ему на шею?
– Предположил, но ваша реакция оказалась голословной, – довольно добавил он.

– Чувствую, – внезапно призналась она в чувстве вины. – А вы? За других убиенных вами?
Михаил задумался, удовлетворенный ее ответом. Конечно, Есения пришла без оператора именно поэтой причине – ей было стыдно. На самом деле, она сделала это, чтобы собственнолично распорядиться информацией, которую обязательно получит в этой комнате сегодня. Даже если придется вытащить наружу свое сердце, она заставит Михаила поступить точно также.
– Иногда, – признался Михаил. – По ночам мне снятся девочки. Они сидят почему–то в моей комнате и молча смотрят своими пустыми мертвыми глазами. Честно сказать, Есения Алексеевна, я их боюсь.
– Когда–то вы сказали мне, что ни в чем не виноваты.
– Это правда. Я же говорю «иногда». Сегодня чувствую вину, завтра не чувствую. Я ведь люблю детей, в конце концов, я учитель физкультуры и своих детей я не обижал. Сына своего не обижал, хоть он теперь и ненавидит меня. Мне жаль, что я разочаровал его еще больше, но у судьбы свои планы. Иногда на меня что–то находило, знаете, словно я бесноватый, и тогда я шел убивать. Это происходило против моей воли.
– Против вашей воли вы признались мне в убийстве Филиппа Козлова? – несдержавшись укорительно спросила Есения.
– Я лишь проводил эксперимент, – она вопросительно уставилась на него, сжав ручку в руке. – Я же сказал, что прочитал про амнезию эту, хотел проверить теорию. Вы на следственном эксперимене назвали свою старую фамилию, и тут я смог сложить дважды два. Я вспомнил, откуда знаю вас. Я много раз видел вас с Филиппом.
Михаил радушно улыбнулся, прищуриваясь, словно пытался лучше разглядеть ее реакцию. А Есения теряла самообладание. Боль и негодование в ней настолько усились, что захотели вылиться наружу. Она подавила в себе злость, сглотнула и посильнее сжала ручку, чтобы контролировать себя. Этот человек, если его так можно было назвать, радушно рассказывает ей о какой–то амнезии, словно убийство Фила – что–то неважное или выдуманное. Злость и ярость все усиливались, но Есения старалась быть сильнее. Решила сменить тему.
– Вы говорите, что убийства были против вашей воли. Правда верите, что это судьба, а не ваша зона отвественности?

– Вам не кажется, – чуть наклонился он к ней, делясь сокровенным, – что череда случайностей привела Филиппа в мою машину? Именно в тот день, когда я был «не в себе». И именно когда и он был «не в себе», потому что он был спортсменом, но я легко его одолел, если так можно сказать.
Есения закрыла глаза, чувствуя, как земля уходит из–под ног. Ахинея, которую Михаил превратил в терраду умалишенного, сводила ее с ума. Случайности не случайны – так говорят? Есении было плевать на это, человек напротив отобрал у нее Фила, отобрал его юную жизнь, а теперь говорил о случайностях? Есения открыла глаза и взглянула в его лицо, такое серьезное и честное, словно он и сам верил в тот бред, что нес. Она хотела спросить, череда ли случайностей заставила его надругаться над Филом, или он просто подонок, который хотел убивать и убивал, потому что чувствовал свою безнаказанность? Ручка между пальцев у Есении задрожала, и та сильнее сжала ее.
– Почему именно косынка с вашим именем оказалась в тот вечер на его шее? Почему я увидел эту надпись, вы думали над этим? – с интересом дискутировал он. – Может быть, Есения Алексеевна, это вовсе не мой крест, а – ваш?
Есения чувствовала, как состояние аффекта накрывает ее. Голова налилась свинцом и одновременно с тем все тело сковал жар.
– Вы взяли его силой, – отчаянно прошептала она.
Михаил выпрямился и задумался над ее словами. Посмотрел вверх, замолчал, пока Есения боролась с вспыхнувшей внутри нее яростью. Ручка в ее руке тяжелела.
– Моя судьба сделала меня таким, а его судьба привела его ко мне. Ну, – он помедлил прежде, чем признаться искренне в своей мысли, – то есть, ваша судьба в том, чтобы пережить это потрясение.

Есения потеряла контроль над собой, закрыла глаза всего на секунду, а после воткнула ручку ему в шею. Михаил застыл с удивленным выражением лица. Почувствовав его плоть, Есения задрожала и высунула ручку, разорвав его сонную артерию. Темно–красная кровь забрызгала из раны, заливая стол и блокнот Есении. Она стояла неподвижно и с огромными от ужаса глазами смотрела на угасающего Михаила.

– Есения, вам плохо? – голос его звучал издевательски блаженно.
Она открыла глаза. Михаил напротив был жив и здоров, ручка все еще дрожала между ее пальцев. Есения одернула себя за столь жуткие мысли и положила ручку на блокнот. Нет, ей не станет легче, если она убьет его. Но она заставит его почувствовать, что такое страдать от потери, не в силах скинуть вину на судьбу.
– Судьба убила вашу Аяну или и это сделали вы? – хладнокровно спросила Есения.
Михаил оторопел от ее вопроса. Раскрыл широко глаза, и всю его озорливость, как рукой сняло. Тень, отбрасываемая соседней стеной, выросла и нависла над Михаилом, играя роль той самой судьбы. Есения наблюдала, как лицо у шутливого и издевающегося Михаила приобрело жестокость. Он отклонился к спинке стула и заглянул в ее глаза. Наверняка, именно так он смотрел на всех своих жертв: кровожадно, глубоко внутрь, с жестокостью и ненавистью. Но Есения была не испугливых, напротив, реакция Михаила оказалась маркером того, что она на правильном пути.
– Это не ваше дело, – процедил он.
– Вы убивали девочек азиатского типа внешности, похожих на Аяну, чтобы вспомнить момент, когда она умирала? Или так вы ее пытались спасти? – Есения разошлась в своих суждениях и сложила руки на стол. – Что двигало вами? Я не верю в судьбу и бесноватость, я верю только в факты. Смерть Аяны – факт. Смерть Ани и других ребят – тоже факт. А русских почему убивали? Так вы пытались забыть Аяну или остановиться?
– Полагаете, что знаете меня? – Михаил отчаянно усмехнулся: Есения завела его в угол. – Вы ничерта не знаете.
– Почему же? Моя первая любовь тоже умерла. От ваших рук, – уточнила она. – А от чьих умерла ваша первая любовь, Михаил? Вы убили ее один или вместе с Сашкой?
Глаза его налились кровью, и Есения ощутила запах того самого – запах эксклюзива. Улыбка тронула ее уста, и она криво ухмыльнулась ему, совершенно не стесняясь. И плевать ей было на этику и прочие журналистские приемы. В этот день она пришла сюда, чтобы свести счеты.
– Нет, – он отчаянно улыбался, а вены на его шеи вздулись. – Вам ничего не добиться от меня, Есения.
– Ваша мать ненавидит вас за все эти убийства, вы в курсе? Это она рассказала мне обо всем. Я все знаю, – солгала она, как научил ее Леша.
В кабинете стало тесно для двоих. Есения, которая сама превратилась в маньяка, и Михаил – ее жертва. Он пытался испугать ее, но она уже ничего не боялась. Пыткая, уверенная в себе и в своей правоте, Есения шла напролом. Она уперлась о стол и чуть приблизилась к Михаилу, спросила:
– Почему вы убили Сашу и Филиппа? Зачем надругались над ними?
Михаил оцепенел также, как Есения в тот день, когда узнала ту страшную правду. В эту минуту, вся ее пробивная сила сосредоточилась за этим столом, и давила на Михаила подобно тяжелой ноши на его плечах. Внезапно, глаза его заполнились настоящими слезами, и Есения спросила совершенно твердо, уже предполагая правду:
– Аяна не погибла. Ее убил Саша.
– Прекрати, – взмолил Михаил, впервые перейдя с ней на «ты».
– Вы мне задолжали откровение, вы забыли? – Есения сама превратилась в «тихого маньяка». – Что вы почувствовали, когда увидели Сашу и Филиппа в своей машине?
– Ненависть, – выплюнул он. – Я хотел, чтобы они сдохли!
– Почему?
– Вы пожалеете о том, что узнаете это, – предупредил Михаил, потеряв надежду спастись от нее.
– Я и так жалею, что прилетела сюда, – хлоднокровно призналась Есения.

Брезент, натянутый поверх клубня сена, дрожал от непрерывного ветра. Август выдался холодный, будто совсем не был последним месяцем лета. Солнце скрывалось за толщей гари, окутавшей поселок. Летом леса горели, а ветер уводил облака дыма в сторону их поселения. Люди задыхались от запаха, животные не хотели выходить на улицу, но нужно было работать.
Миша спустился с ведром воды к конюшне, где его родители и родители Аяны держали лошадей и другой скот. Закрыв за собой деревянную калитку, он вошел внутрь территории, которая была почему–то пуста этим ранним утром. Обычно, они с Аяной с утра встречались здесь. Она кормила скотину, он приносил питье. Но ни Аяны, ни скотины на улице не было.
Аяна… Как же юный Миша был влюблен в нее. Ее светлые непослушные волосы вечно колыхались по летнему ветру, от чего она мило щурилась и смущенно хихикала. Аяна была младше Миши, ей было всего–то одинадцать лет. Но они оба знали, что когда станут старше, обязательно поженятся. Миша носил ей полевые цветы, собирая их вокруг колодца, а Аяна смущенно брала их из его шершавых от работы рук. Глаза ее Миша любил больше всего на свете. Степенный взгляд и глубокого цвета карие глаза. Когда солнце стояло в зените и ярко светило, они любили с Аяной бежать к мелкой речке, что текла за их поселком. Окунать ноги в воду и, держась за руки, смотреть друг другу в глаза. Они никогда не целовались, а Миша и не настаивал. Аяна улыбалась ему, вечно щурясь от солнца, и даже тогда ее глаза он мог разглядеть: они светились ярче солнца.
Не найдя Аяну в курятнике, Миша оставил ведро и вошел в конюшню. Лошади были неспокойны, но увидев Мишу продолжили молча смотреть на него. Будто знали, что его сердце вот–вот будет разбито. А оно и вправду разбилось еще до того, как он все увидел. Тихо пройдя к одному из пустых загонов, он увидел, как над Аяной кто–то навис. Сначала не понял, что это она. А когда понял, остолбенел от ужаса. Мальчик сверху был с приспущенными штанами, а Аяна жалобно стонала в уткнувшуюся ей в рот ладонь. Он узнал его по красной косынке, завязанной кое–как на шее. От страха, сковывающего все его тело, Миша отклонился за дверной косяк. Тишина гремела в ушах, но, внезапно, одна из лошадей громко заржала, и мальчик слез с Аяны. Миша испуганно спрятался в соседний загон.
– Расскажешь кому, убью, – предупредил мальчик с косынкой.
Аяна поднялась, и Михаил услышал, как она ответила ему, что расскажет.
– Ты че дура? – мальчик стал трясти ее за руку.
На трясущихся ногах, Миша выглянул из–за косяка и окликнул их. Увидев его, Аяна впала в ступор. Заплаканная, с взъерошенными волосами, она испуганно смотрела на него. И не ясно было, что испугало ее, что он узнал или что он ей не помог? Но Аяна разочарованно поджала губы, и Миша понял, что это из–за того, что он ее не спас.
– Сука, и ты тут, – разочаровался мальчик.
– Это что происходит? – спросил Миша очевидное.
– А ты че сам не смог, я – помог, – заржал он и оттолкнула Аяну.
Она упала на пол, руками сжимая сено. Из глаз текли слезы, и всю ее трясло. Миша подошел к мальчику, собрав всю волю в кулак. В самом деле, он был еще тем трусом, даже в ту минуту боялся заступиться за Аяну. И она это почувствовала. Встала на трясущихся ногах и, толкнув Мишу плечом, быстрым шагом направилась из конюшни.
– Ты че, м? – мальчик схватил Мишу за тиски. – Ты че, давай говори, язык проглотил?
– Саша, отпусти, – робко потребовал Миша.
– Я твоей девке присунул, а ты че? Ну, трусливый Миша, че ты? Защетишь честь своей шалавы или как? Кстати, я у нее был первый.
– Ты сделал это против ее воли, – жалобно протянул Миша, вырываясь.
Аяна открыла двери в загонах, и лошади шумно стали выходить из конюшни. Саша брезгливо оттолкнул Мишу. Тот упал на землю. Наклонился к нему и с насмешкой в голосе признался:
– А тебе она и по собственной воле не дала бы, лошара.
Миша зажмурил глаза. Всего его трясло от ужаса, от ярости, от злости. Она вскипала в нем, но его трусливость не позволила накопившемуся вылиться. Перед глазами стояла картина, как Аяна жалобно стонет под Сашей. Его Аяна под мерзавцем Сашей. Против ее воли. Злость эта глубоко и надолго засела у него внутри. Миша взглянул на Сашу, но не успел ответить, потому что Аяна на улице громко позвала на помощь. Саша снова оттолкнул Мишу и побежал на улицу. Миша побежал следом. Выбежав, он увидел, что Аяна уже бежала далеко, и Саша не смог бы ее догнать. Тогда Саша подбежал схватил ведро, в котором была набрана Мишей вода, вылил все и громко закричал в него. Голос его громкий и противный отразился от железного ведра и оглушительно прозвучал на всю поляну. Лошади замедлились, и тогда Саша со всей силы кинул ведро в жеребенка. Он встал на дыбы и побежал от ужаса. Ужас, как цепная реакция, передалась всему стаду. Внезапно, десятки лошадей встали на дыбы и побежали на выход. Догоняя щуплую Аяну.
– Аяна! – окликнул ее Миша, чувствуя неизбежное.
Она обернулась к нему и, не успев двинуться с места, упала. Лошадь сбила ее, выбегая, а остальные догнали. Под их копытами звенел хруст ее костей. Миша со всей мочи бежал к ней, но не успел. Аяна неествественно дрожала и тяжело дышала. Ребра под бледной кожей были перебиты в труху. Миша онемел. Пронзительный ветер поднялся, развивая волосы Аяны и подол ее порванного платья.
– Аяна, тебе больно? – шепотом спросил он.
Но она не могла ответить, лишь тихо хрипела и дрожала. Глаза ее карие, наполненные болью, тускнели у Миши на глазах.
– Нет, – мрачно прошептал Миша, – Аяна, все хорошо будет. Помогите! Кто–нибудь, помогите! – закричал он.
Опустив взгляд вниз, он увидел, что Аяна уже не борется. Глаза ее когда–то живые и блестящие потускнели и застыли. Он схватил ее за плечи, наблюдая, как жизнь покидает ее глаза навсегда. Почувствовала где–то за грудной клеткой пронзительный ужас, потому что Аяна перестала дышать. Глаза его защипало от слез, и все тело забила крупная дрожь. Он боялся пошевелить ее, боялся сломать и без того сломанную Аяну. Закричал, и птицы испуганно встрепенулись, полетели ввысь. Миша посмотрел через плечо. Саша испуганно смотрел на него, приближаясь. Прочитав все по его лицу, ужаснулся и побежал прочь, оставив Мише на память свое имя и красную на шее косынку, развивающуюся по ветру. Оставив Аяну умирать у него на руках.

Аня, которая внешне была копией Аяны, в тот печальный вечер дотронулась до спускового крючка. Михаил – взрослый и состоявшийся, но не переживший тот день, увидев ее – вернулся на много лет назад. Наблюдая за ее глазами, за ее коленками, внезапно для самого себя, подавленная злость с того дня вырвалась наружу. Он представлял себя на месте Саши, а Аню на месте Аяны. Совершив этот ужасный поступок, пораженный случившемся Михаил поспешил замести следы – убив девчонку. Но встретившись с глазами Ани, в которых гасла ее хрупкая жизнь, он почувствовал себя снова с ней – с Аяной. И каждая девочка после – была Аяной. Жадно стараясь вспомнить ее, на миг вернуть, он все дальше и дальше погружался в собственные грязные желания. Когда встретил русскую девочку, подумал, что хотя бы ее непохожесть на Аяну остановит его. Но не остановила, а только развязала его руки. И Саша, случайно оказавшийся в его машине и назвавший свое имя, стал жертвой на алтаре мести. Михаил мстил ему за Аяну, будто это был тот самый Саша из его прошлого, с этой его грязной косынкой. Ножем завершил то, о чем мечтал годами – отомстить за убитую. Ему даже показалось, что все это закончилось, и он посадил в свою машину взрослую Владу. Но та лишь открыла ему глаза – он никогда не изменится теперь. Он – настоящий маньяк. Как зависимый будет искать угасающий взгляд Аяны в глазах других девочек. И Фил, который также случайно оказался в его машине именно в красной косынке напомнил о том мерзавце, что испортил Михаилу всю его жизнь. Он надругался над ними, представляя Сашу. Он убил их, желая убить Сашу. И потерял бдительность, потому что сам он уже не мог бороться с чудовищем внутри себя. Сам Михаил больше не хотел оставаться на свободе.

Есения смотрела в его глаза, застиланные слезами. Такой добрый, а после жестокий Михаил сейчас был подавлен и сломлен, как и она сама. Его история, за которой она так гналась, не принесла ей ни малейшего удовлетворения. Ни как журналистке, ни как женщине. Лишь отвращение.
– Мне жаль Аяну, – начала она, и Михаил с надеждой посмотрел на нее, – но мне совершенно не жаль вас, – процедила она и наклонилась ближе. – Будь вы не таким трусом, вы бы защетили ее честь, не позволили ей убежать от вас обоих звать на помощь. Если бы не череда случайностей, – повторила Есения его слова, – она была бы жива. Если бы не ведро с вашей водой, которое испугало лошадей, если бы не ваша трусость – Аяна была бы жива.
– Хватит, – взмолил Михаил. – Мне жаль, что я сделал это с Филиппом и другими. Правда жаль.
– Если бы вы могли вернуться в прошлое, вы бы исправили то, что совершили? – Есения поверила в то, что он и вправду сожалеет. – Вы бы не убили их?
Взгляд Михаила изменился. Он выпрямился, слезы под его морщинистыми веками высохли. За минуту из человека подавленного прошлым он превратился в собранного, готового наброситься на Есению. Она отклонилась назад, с подозрением наблюдая за его действиями. Металл наручников натянулся, зазвенел, и Михаил расслабленно облокотился на спинку стула.
– Нет, убил бы всех, – признался он, в самом деле ничуть не раскаявшись.

Есения уставилась в блокнот, пытаясь найти поддержку в нем. За весь свой журналистский опыт она впервые сидела напротив человека, который даже не пытался выдавить из себя сочувствие. Ему было все равно, и это пугало Есению до глубины души. Что она забыла здесь? Почему Вадим не позволил ей отправиться на интервью с бывшими женами джихадистов? Почему она должна сидеть напротив хладнокровного убийцы, не имеющим за душой ни капли сочувствия? Его хладнокровие пугало ее до мозга костей. Казалось, Михаил был уверен в своей безнаказанности даже сейчас, находясь по ту сторону свободной России. Она взглянула на него, не как журналистка, а как семнадцатилетняя Есения, которая потеряла своего любимого по его вине. Черт с ним, с протоколом. Черт с ним, с ее карьерой. Будь что будет, она хотела возмездия. Она хотела иметь возможность спокойно спать по ночам, не виня себя за то, что случилось с Филом.
– Я подарила ему эту косынку, чтобы она принесла ему удачу, – произнесла Есения от души и почувствовала, что вот–вот расплачется. – Я бы очень хотела, чтобы смертная казнь была разрешена в моей стране.
– Тогда бы многие, кого взяли за мое преступление, сейчас были бы мертвы. Это справедливо? – спросил он у нее, как у близкой знакомой.
– Они и так все мертвы, – заключила Есения. – Почему вы бы не исправили то, что сотворили с этими детьми? Почему? Я хочу знать, по какой причине вы не сожалеете о содеянном, а я – будучи невиноватой, сожалею? – почти кричала она от отчания.
– Поэтому вы пришли сегодня без камеры и диктофона, чтобы снять эту маску и решить свои личные проблемы наедине со мной? – Михаил поддался вперед. – На некоторые вопросы вы никогда не получите ответы, Есения. Вам, может быть, в фильме или книге пояснят, почему я сделал это, но в жизни, я это сделал и не поступил бы иначе.
– А если бы Аяна была жива?
– В этом и причина «если бы». Вы думаете, вам станет легче, если я отвечу на «если бы». Если бы была жива, то да, я бы не убил. Если бы вернулся назад, может быть, не убил бы их. Но Аяна умерла, и все они – уже давно мертвы, – Есения стиснула зубы, с ненавистью смотря в его глаза. – Вам хочется возмездия, я прав? Поверьте, Есения Алексеевна, возмездие не принесет вам удовлетворение, если причина вашей мести – мертва. Это с вами останется навсегда. Если бы, – он мечтательно улыбнулся, – если бы Аяна была жива, я бы сейчас был многодетным отцом, как и мечтал. Но она мертва, и очень давно. Не мучайте себя, вы не виноваты в смерти Филиппа. Точно не вы и не ваша косынка.
Есения сглотнула, смахнув слезу. Она умело переключала механизмы своего восприятия с завидной скоростью. Теперь, сидя здесь совершенно спокойно, Есения взглянула на Михаила, чтобы попрощаться:
– Надеюсь, вы проживете долгую жизнь, полную мук совести, потому что ни одно наказание не сравнится с тем, что мы выносим самим себе, – отчеканила Есения. – Прощайте, Михаил. Я обязательно расскажу миру о жалком и трусливом «Тихом маньяке». Конвоиры, мы закончили.
Когда Михаил оказался в окружении высоких мужчин, они с Есенией посмотрели друг другу в глаза в последний раз:
– Рана, нанесенная смертью, не заживет никогда, Есения Василькова. Напишите это в своей статье. Все эти дети почти не снятся мне по ночам, а вот Аяна, умирающая по моей вине, каждую ночь оставляет меня в агонии.

Есения отвернулась и вышла из комнаты.

Выбежала на улицу, и легкие ее наполнились свежим воздухом. Казалось, на том темном острове боли она провела целый день. Есения согнулась, оперевшись ладонями в колени, и глубоко задышала. Глаза защипало от слез. Она не получила ни удовлетворение, ни свободу от вины, ни правду. Все около истинны, к которой Михаил ее не подпустил. Дрожжащими ладонями зачесала длинную шею и громко зарыдала. Крик вырвался из горла, и ей стало легче. Сквозь пелену слез, она посмотрела на застиланное голубое небо. Сегодня оно было ясное. Крупные руки обвили ее талию, и Леша прижался к ней сзади. Ничего не говорил, лишь крепко прижимал ее к себе и просто был рядом. Как же больно терять близкого, как же больно не понимать, за что она его потеряла. И как же больно винить в этом себя.

– Он сказал, что вовсе не косынка моя виновата в его смерти, – повторила Есения Леше его слова. – И от этого мне должно было стать легче?
Леша выпустил ее из объятий, и она повернулась к нему.
Демид оперся о дверной косяк и сложил руки на груди:
– Вадим будет в ярости, что ты не записала все интервью, – проговорил он с укором, не зная, что значит «тихий маньяк» для самой Есении.
А ей было все равно, ведь в ее легких догорала боль.

Когда сотни тысяч знаков остались позади, а пальцы Есении горели, стеревшись о клавиатуру ее ноутбука, она принялась переодеваться. Михей договорился с родителями своей жены о том, чтобы проводить Есению на их дачном участке. Впервые за долгое время, в квартире Есении царила сумахота. Мама бегала из комнаты в комнату, переключаясь с готовки на свой внешний вид. Дети Михея визжали, снова не поделив игрушку. Алена помогала Есении утрамбовать вещи в ее небольшую сумку. Странно, вроде бы вещей у Есении было немного, но сборы в обратный путь доказывали обратное – сумка битком была набита. Вадим прислал сообщение, с гневными предложениями, а в конце заключил, что как бы не вела она себя, ее материал выше всяких похвал. Есения уткнулась в его сообщение, не зная, что чувствует от этой похвалы. Стоило ли Филу умереть, чтобы она написала такой «потрясающий» материал? Точно нет. Есения отбросила телефон, помогая Алене переодеть детей.
– Тетя Еся вернется? – спрашивала младшенькая, накручивая на свой палец локон Есениных волос.
Алена с Есеней улыбнулись друг друга.
– Если тетя переедет поближе, то конечно.
Есения поджала губы. Она никогда не была чувствительной, но с годами стала именно такой. Помогая собираться родным в их небольшой квартире, она поймала себя на мысли, что нет ничего теплее семьи. Города, страны, мужчины – все это не могло сравниться с теплом родной крови. Расчувствовашись, Есения сама не поняла, что с ней происходит. Она с улыбкой поцеловала девочек, крепко обняла их, словно они еще не проведут целый вечер вместе. Девочки пахли сладким молоком. Так странно, Есения никогда не замечала, какой запах у детей. Может, потому что ее это никогда не волновало? А Михаил Топрыгин? Он тоже чувствовал этот запах? Есению пробрало до мурашек от собственных мыслей, яд Михаил проник глубже, чем она думала. Глупости, ей надо забыть его, забыть случившееся. Хотя, забыть случившееся она уже не сможет, как тогда – десять лет назад. Она посмотрела на мечущихся по квартире родных, и мягко улыбнулась своим мыслям. Они не приедут к ней в гости в Кишинев, но если она сама переедет поближе к ним, то они обязательно увидятся в скором времени.

Ярко–красное зарево, словно художник, окрасило бледное небо мазками пунцевых и лиловых оттенков. Есения уже очень давно не видела такие красивые закаты. Они такие были лишь здесь – в Якутии. Достала телефон и несколько раз сфотографировала закат на память. Дочери Михея встали напротив нее, как истинные девочки, позируя для фотографий. Рядом с ними возникли другие родные. Есения громко рассмеялась, когда Михей посадил старшую дочь себе на плечо, а та от неожиданности завизжала. Мама радостно помахала Есении в камеру, и та расплылась в улыбке. Мальчики Жеки вываливались из кадра, как истинные бандиты, размазывая снимки. Но никто их не ругал, потому что все уже заранее тосковали по Есении. Особенно Леша. Он молча взял на руки младшую дочь Михея и крепко прижал ее к себе, как наверняка много раз обнимал свою Софию. Есения это прочитала в его грустных, но на редкость сияющих глазах. Интересно, они блестели от взгляда на нее или от слез из–за воспоминаний о его дочери?

– Давай я, – предложил свою кандидатуру фотографа Демид и принял из рук Есении ее телефон. – Вставай к семье.
Есения подбежала к толпе, и та принялась ее обнимать. Как же счастливо она почувствовала себя среди родных людей, положив голову на плечо мамы и улыбаясь на фоне красивого заката.

Громкая музыка играла по настроению подвыпившего Михея. Он то и дело дережировал своим телефоном над невидимыми артистами. Хиты 90–х сменялись на грустную современную музыку, иногда громко орал рок, но маме их это не очень нравилось, поэтому Михей собирал пожелания присутствующих и искал нужную музыку. Когда заиграла любимая всеми песня «Вечно молодой, вечно пьяный», Есения и Жека стали вести себя громче всех. Выбежали из–за стола, прикончив шашлык, и закружились в танце по центру скрепящего деревянного пола. Они радостно кружились, вспоминая себя шестнадцатилетних и как никогда счастливых. Сколько лет позади, и сколько еще впереди, вот бы они не расставались больше со своей подругой. Жека крепко обняла Есению, и они медленно закружились вопреки бешенному такту музыки. Жека плакала и шептала Есении, что им больше нельзя расставаться, что вопреки обстоятельствам нужно держаться друг друга впредь. И Есения соглашалась с ней. За две невероятно долгие недели, она прожила здесь свою отдельную жизнь и не хотела возвращаться в прежнюю. А в юности было еще лучше: проще и слаще. И Фил был жив. Вся жизнь еще была впереди, они имели права на всевозможные ошибки, на всевозможные глупости. Сегодня все это было позади: и ошибки, и юность, и глупость. Лишь бы они остались друг у друга.

В углу стояло пыльное пианино, одиноко замкнувшись в себе. Дети уснули на разложенном диване на втором этаже. Взрослые тихо обсуждали жизнь. Есения встала из–за стола и побрела к фортепиано. В последний раз она играла одинадцать лет назад в актовом зале музыкальной школы. Пальцы ее пробежали по пыльным стертым клавишам, и она села за инструмент. Михей, как истинный диджей, переключил медленную мелодию и убавил звук. Есенины пальцы не забыли о нотах и клавишах. Будто все это время помнили об этом. Заиграли знакомую мелодию, и Есения закрыла глаза, отдаваясь музыке полностью. Та лилась сквозь пальцы, сквозь ее тело и сквозь время. Она открыла глаза, представляя эту мелодию перед зрителями на своем отчетном экзамене в выпускном классе.
Там, на заднем ряду, сидел Фил. Заметив его позади мамы и маленького Михея, Есения задрожала от неожиданности и от волнения. Если она опозорится сейчас, то не только получит низкую оценку, но и разочарует Фила. А так хотелось его очаровать. Она уставилась на клавиши, перебирая пальцами ноты на них. Тонкие подушечки пальцев бегали из стороны в сторону, управляя музыкой в этом большом зале. Эхом она отражалась от высоких стен, и лилась через Фила. Он смотрел на нее, и не дышал. Зачем он только сюда пришел? Это был вопрос обоих, но каждый знал ответ, хоть и боялся себе в этом признаться. Тогда, на хоккейном корте, он захотел узнать, как она игрет. Захотел узнать ее всю, потому что мысленно возвращался к своей зеленоглазой соседке по парте каждый вечер и каждое утро. Дни летели рядом с ней, а минуты застревали. Времени было мало, Фил очень спешил жить и любить. А ведь ему говорили, что когда ты юн, вся жизнь впереди. Но у Фила не было такой уверенности. Почему? Он и сам не знал.
Есения дрожала телом, но не пальцами. Играя ими, перелистывая нотные страницы, она уверенно сражалась за сердце одноклассника, которого любила с самого детства. Робко взглянула в его сторону, не обращая внимания ни на учителей, ни на родителей. Кажется, папа ее тоже успел прийти сюда с работы. Но это не важно. Знала бы она тогда, что скоро потеряет Фила, а после нескольких лет и папу. Но сейчас, ей было волнительно кидать робкие взгляды на Фила, замечая, с каким восторгом он наблюдает за ней. В груди вспыхнул жар, тепло перебиралось по капиллярам к каждой клеточки, взращая в Есении уверенность в себе. Уверенность в том, что ее любят также, как и она. Пусть они оба еще не знают этого, но присутствие Фила здесь – говорило громче слов. Когда играть она закончила, папа Есении и Фил одновременно вскочили на ноги и громко ей заопладировали. Она смотрела на Фила и робко улыбалась. Посмотрела на папу, и тот отправил ей воздушный поцелуй. Она насегда останется его дочерью.

Есения открыла глаза, ничего не видя сквозь пелену слез. Промогравшись, дав слезам покатиться по щекам, она увидела маму, которая также плакала. Только мама плакала по папе, а Есения по обоим. Она всегда чувствовала, что папа рядом с ней. Любая ее победа – из–за него, любая ее удача – благодаря ему. А сейчас, кроме папы, она ощутила и Фила. Он тоже всегда был рядом. Она отвела взгляд в сторону, не отрываясь пальцами от клавиатуры, и заметила в углу, будто кто–то стоит. Интересно, она могла бы увидеть его по–настоящему? Нет, она только может почувствовать, а в углу никого не было, кроме ее отчаянного желания вновь увидеть Фила. Есения выдохнула и прошептала им обоим, что любит их. Они это тоже знали.
– Ну, все, – Леша подошел к ней, протягивая к ней ладонь, – Михей объявил белый танец.
– Дружеский танец? – усмехнулась она.
– А какой еще? – улыбался Леша.
Михей наступил Есении на ногу, кружа свою Алену по комнате. Есения прикусила губу, чтобы не взвизгнуть, а Михей и не заметил. Жека и Демид тоже крутились в танце и смотрелись при этом очень даже ничего. Кто–то из родственников пригласил на танец ее маму, и они стали танцевать. Есения посмотрела в лицо Леши и грустно улыбнулась ему. Говорить не пришлось, он понял по ее взгляду, что она тоже будет скучать по нему. Это их первый и последний танец. Она положила голову ему на плечо, а Леша крепко прижал ее к себе, поглаживая по длинным волосам.

Михей снова включил какой–то популярный трек, предлагая спеть в караоке, и Есения побрела на улицу. Она и не предполагала, что у ее младшего брата задатки ведущего мероприятий. И как только он мог столько пить и так крепко держаться на ногах?

Звездное впалое небо умещало в себе миллионы ярких звезд. Есения обошла дом и прошла к забору с обратной стороны. Там открывался вид на широкую Лену, а за ней возвышались каменые извояния. Массивные валуны стремились высоко к звездам, и с Леной их разделял темный густой лес, среди которого виднелись деревья–великаны. Они казались выше самих каменых столбов, даже выше самого неба. Сверчки стрекотали во влажной траве, а в воздухе пахло сладким лесом. Как красиво и таинственно здесь – в тайге. Как жаль, что погибшим от рук одного труса никогда уже не увидеть эту красоту.

– Покурить вышла? – сзади подошел Леша.
Есения опералась о забор и с улыбкой рассматривала якутский пейзаж.
– Я больше не хочу убивать себя. И тебе не стоит.
Леша тоже улыбнулся, ради этого он сбежал сюда от ее семьи.
Лена громко и бурно струилась сквозь каменные и береговые препятствия, заприметив своих зрителей. Есения посмотрела на притихшего Лешу через плечо, но не решилась заговорить.
– Хочешь что–то сказать? – тихо спросил он.
– Не знаю, а должна? Ждешь, что я прочитаю тебе прощальную открытку?

– Помоему это ты ждешь, чтобы я прочитал такую открытку тебе, – улыбнулся Леша.

Есения почувствовала, как задрожала, и отвернулась. В горле разрывались слова, но сказать их она не решилась. К чему все эти сентименты, если уже скоро она вернется к своему мужу в свою привычную жизнь? Есения окинула взглядом свою Якутию, и не удержала слез. Те хлынули по щекам и обожгли ее горящие счастьем щеки.

У Леши внутри все натянулось от ее слез. Он подошел сзади, уверенно прижал ее к себе и обнял обеими руками. И пусть вся ее семья увидит это, пусть хоть весь мир узнает, лишь бы ей по–легчало.
– Скучаешь по нему? – робко спросил Леша, имея ввиду Фила.
– Естественно. И по тебе уже тоже, – прошептала она.
– Я говорил, что будет больно после, а ты не послушалась.
– Я никогда не была послушной, – неожиданно заулыбалась Есения.
Обернулась к нему и вцепилась губами, руками, всем своим телом в него. Если бы могла, съела его или расстворилась внутри. Расстворилась бы полностью, позволяя себе быть поглощенной чувствами без остатка. Леша жаждал того же. Крепко прижимаясь к ней, ласково запоминая губами ее вкус, он жалел лишь о том, что все это скоро закончится. Волосы ее густые и пахнущие сладкой амброй струились по его загорелым рукам, путались с их поцелуем и игрались с ветром. Он сжал ладонь на ее подбородке, крепко и намертво прикипая к ней. Есения не дышала, боялась, стоит ей шевельнуться, и Леша исчезнет. Как Фил. Как воспоминания десятилетней давности. Длинные ресницы насквозь промокли и побелели от соли, а губы горели от жара. Время теперь не принадлежало им. Оно бежало и неминуемо ускользало. Вот и ветер поднялся, разрывая на Есении шелковое платье. Они не понимали, как уже оказались за оградкой, спрятались за лесом и делились друг другом без остатка. Есения несмело открыла глаза и постаралась запомнить, как Леша дышит. Как под его сильной грудной клеткой бьется хрупкое сердце. До смерти Фила она и не знала, что сердце у мужчин хрупкое. Смотрела в карие глаза под раскидистым кедром и любила всем своим ожившим сердцем. Небо над ними затянулось утренним багровым туманом, а они с Лешей продолжали прощаться.

– Осталась бы, – твердил Михей все утро, складывая сумку Есении в багажник, – я бы устроил тебя к Аленке в ЖКХ, – он сдвинул брови поверх солнезащитных очков. – Ты как раз профессионально устраиваешь скандалы, целый МВД свидетелей.
Есения, щурясь от яркого утреннего солнца, поморщила нос и ущипнула его за торчащий из–под футболки сосок. Михей заржал во весь голос, прячась от нее в нагретом жигуле. Аленка усадила девочек назад и уселась рядом. Впереди с Михеем сидел сонный Демид.
– Миледи, – не унимался младший брат, выглядывая из окна, – ты скажи, что сестра моя. С ветерком тебя довезут до Якутска, везде мои люди, – деланно подмигнул он.
– Боже, я и не сомневалась, – закатила она глаза.
В машине Леши уже сидела Женя, мама стояла рядом и ждала Есению, тихо смеясь над шутками Михея. Есения не смеялась от нагнетающей тоски, которую чувствовала с самого пробуждения. Мама ласково погладила ее по голове, и они сели в машину, обнявшись крепко–крепко. Когда машина Леши подлетела над очередной кочкой, Есению стало мутить от эмоционального напряжения. Она корила себя, что не попрощалась с папой и Филом. Надо было купить билеты позже, чтобы успеть на кладбище. Надо было остаться подольше, куда ей спешить? На работу? Да гори оно все огнем. Материнские теплые руки действовали на нее уповающе, Есения как никогда хотела остаться и бросить все. Жека что–то шутила, и они с Лешей на редкость скромно смеялись. Им так было легче пережить тоску, которую и они ощутили в этой машине. Их было пятеро, с ней – шесть. Тоска сидела внутри и содрагалась масштабным горем, именуемым уездом горячо любимой Есении. Одна мама тихо плакала, потому что не хотела вновь расставаться с дочерью. Есения заглянула в ее зеленые глаза и мягко вытерла слезы:
– Не плачь, мама, я вернусь, – силком улыбалась Есения.
– Моя девочка, – прижала она ее еще крепче.
В окне мелькали зеленые деревья, горело солнце и плыли неровные облака. Папа любил вставать с утра и возить семью на природу. Солнце в те дни всегда светило в зените, а папа стоя загорал, переворачивая шашлык. Есения нависала над младенцем Михеем и рассматривала его милое толстое лицо. Тогда она еще не узнала Фила, но хорошо знала своего папу. Тот широко улыбался ей, хмуря брови от солнца и высоко на нее глядя.
Есения смахнула слезу, вспоминая папу. Думать о папе было легче, чем о Филе. За восемь лет траура она свыклась и пережила этот кошмар, под названием смерть. С Филом было иначе, он умер лишь пару дней назад. Вспоминания о нем вызывали в ее груди острую режущую боль.

– Какой перрон? – спрашивала мама, помогая внучкам вылезать из машины.
– Шутник в курсе, – бросила Есения не глядя, намекая на Михея.
– Ты чего такой веселый? – подозрительно процедила Аленка. – Ты спал хоть, диджей?
– Родовая травма, – Есения сочувствующе посмотрела на Алену. – Он у нас дебил.
– Есеня! – возмутилась мама.
Девочки засмеялись.
– Я весь в сестру, – гордо признался Михей.
Демид протянул Есении кожанную сумку, но она не шевельнулась. Остолбенела, будто он пихал ей страшного паука. Подняла глаза и посмотрела на Лешу, который стоял неподвижно и смотрел также на нее. Ясное небо здесь затянулось серой кромкой. Запахло влагой: вот–вот начнется дождь. Жека ухмыльнулась и схватила Демида под руку:
– Пойдем, не потеряешься, она нас догонит.
Девочки взяли бабушку за руки и потянули за Михеем, тот шел впереди всех. Есения осталась стоять вместе с Лешей. Он молча сел в машину, Есения поступила также. Молча и остались сидеть. Леша смотрел на ближний перрон, Есения в сторону. Робко взглянула на своего дорогого сердцу человека и заметила следы бессоной ночи на его лице. В горле пересохло, а в глазах снова стало влажно. Леша взглянул на нее в ответ, и Есения поджала губы. Вот бы он никогда на нее так не смотрел, тогда бы ей не пришлось тащить два чемодана отсюда: с одеждой и с тоской.
– Просто будь счастлива и никогда не вспоминай то, что узнала здесь за эти недели, – искренне пожелал он.
– И тебя тоже? – она не плакала, но очень хотела.
– Брось, – Леша с улыбкой погладил ее по щеке, и она с трепетом закрыла глаза, – все у тебя будет хорошо.

Пальцы его стали мокрые от ее слез, и Леша одернул руку, поджимая губы.
– Лучше бы ты написал мне прощальную открытку, – сквозь слезы засмеялась Есения. – Ты не умеешь красиво прощаться.
– Я никогда раньше не прощался с живыми, – признался он.

Потянулся к ней и взял за руку. Крепко сжал ее ладонь в своей. Они посмотрели друг другу в глаза и не проронили больше ни слова. Слова были роскошью, которую никто не решился себе позволить. Тоска заполонила собой всю машину. Вот они расстаются навсегда. Есения знала, как это – расставаться с мертвыми, но с живыми училась только сейчас. Почему они встретились здесь, почему не там? А где «там»? В Молдове или вместо Фила? Нет, место Леши было именно тут, а место Есении явно «там». Леша приблизился к ней и поцеловал ее в губы. Есения жадно впилась ладонями в его лицо, сладострастно прощаясь. Ночи в объятиях его было недостаточно, ей хотелось больше и длинее. Но у жизни на них были свои планы. Мурашки поднимались над кожей, щеки у Есении горели, глаза слезились, а сердце надрывалось.

– Никогда не пиши мне, – прошептала она, когда они разорвали поцелуй, – пожалуйста. И будь счастлив.
Руки ее все еще впивались в его лицо, а ладони Леши крепко сжимали ее ребра. Он смотрел в ее глаза и кивал, соглашаясь на все ее условия. Есения прикусила нижнюю губу, отвернулась и почти выбежала из машины. По щекам лились слезы, и она быстро шла под серым небом, нервно стирая признаки своей слабости.

На перроне Жека повисла у нее на шее, по сердебиению зная, что сердце ее дорогой подруги разбито вдребезги.
– Не поступай так с собой, – шептала она ей на ухо. – Не расставайтесь.
– Я люблю тебя, – ответила Есения.
Жека крепко обняла ее, и заплакала. Плакала и Алена, которая знала Есению всего каких–то две недели. И Михей, который шутил всю дорогу, не смог отшутиться сейчас и просто размазался блеклым образом, обвивая свою старшую сестру мощными руками. Как жаль им было, что снова пора расставаться.
Демид занес сумки в вагон, и проводница предупредила о скором отправлении. Есения больше не плакала, сдержанно обнимала всех и улыбалась. Он поплачет дома, а здесь сделает все, чтобы не расстроить близких. Мама встала рядом и обняла ее. Тоже не плакала и тоже чтобы не расстраивать Есению.
– Вадиму привет, – улыбнулась она, поправляя Есении волосы. – Прилетайте вместе.
Есения молчала, потому что с Вадимом вместе она уже никуда не полетит.
Мама повисла у нее на шее. Есения вдохнула аромат ее волос и детского крема с рук, и зацеловала ей щеки. Пора было заходить в вагон. Через большое окно в купе махали ее родные. Демид молча сидел напротив Есении и тоже тосковал по этим незнакомым, но теперь близким людям. Михей обнял маму за плечи, а дочери его плакали, держа Алену за руки. Жека отправила подруге воздушный поцелуй. Есения сдержанно улыбалась. Старалась не дышать, чтобы вновь не разреветься. Хотелось свернуться калачиком и стать пятилетней. Папа придет и успокоит ее, как успокаивал всегда. И ей не придется расставаться с семьей и силой заставлять себя не любить мужчину, которого выбрало сердце. Но папа больше не придет, а Есения уже давно выросла из того возраста. Она с улыбкой окинула взглядом лес, мысленно прощаясь сначала с папой, а после и с Филом. На душе скреблись кошки, но куда сложнее было бы остаться здесь, рядом с ними. У кладбища, оставленного Топрыгиным.

Дверь в вагон громко закрыли, и Есения снова посмотрела на толпу своих близких. По–очереди поцеловала каждого, а когда глаза остановились на Леше, запнулась и перестала улыбаться. В глазах его она впервые увидела слезы. Леша прижал ладонь к груди и одними лишь губами прошептал, что любит ее. Демид смущенно отвел взгляд: и он умел читать по губам. Поезд тронулся, тронулась и Есения. Не выдержав расставания с ним – с самым живым и близким, таким любимым ею, она зарыдала, уткнувшись в мокрые от волнения ладони. Замелькали дома, дороги, леса и поля, а Есения все плакала, не открывая лица. Демид молча передал паспорт Есении проводнице, и та попросила ее посмотреть на нее. Заметив обручальное кольцо на пальце у Есении, женщина понимающе кивнула:
– Расставаться с мужем всегда тяжело.
– С мужем – нет, а вот с любовником очень больно, – мрачно ответила Есения, упрямо и злобно смотря в лицо проводницы.

Черный ободок потекшей туши под ее веками и красные от слез глаза выглядили пугающе. Есения совершенно не хотела ни с кем контактировать и всем своим видом это демонстрировала.
– Понимаю, – внезапно призналась проводница и вернула Есении паспорт. – Чай с сахаром?
– Я налью, – согласился Демид.

– Я капну лекарства, – подмигнула она Есении. – И вам по–легчает.
Не обманула, чай получился вкусный, с привкусом армянского коньяка. Демид и не понял, почему Есении стало легче. Она расслабленно выдохнула и перестала плакать. В купе темнело, и даже тусклый свет лампочки в дверном проеме не улучшал положения.
– Из–за него так плачешь? – наконец спросил Демид. – Впервые тебя такой вижу.
– Из–за всех, – не глядя на него процедила Есения.
– Женя рассказала про твоего бывшего и про маньяка этого, мне жаль, Еся, – он протянул к ней руки. – Правильно поступила, что не поддалась на уговоры Вадима и оставила эту правду себе. Не плачь так, моя хорошая, у меня сердце разрывается. Ты всегда можешь пригласить свою семью в гости, все хорошо.
Она мучительно улыбнулась.
– А его смогу пригласить в гости? – она посмотрела на Демида, впервые за день. – Фила или Лешу? А папу?
Демид замолчал, а Есения отпустила его руки и потянулась к чаю. Снова отпила, ей прожгло горло, и она с горечью застонала:
– Деревенские менты мне не пара, – глаза ее защипало от слез. – Не пара!
Убеждала она себя в этом и снова плакала. Плакала до самого Якутска, до Москвы, до Кишинева. Пока полностью не оплакала папу, Фила, Лешу, жертв «тихого маньяка» и сам Тихий.