Глава 7. Семья Топрыгиных.

В когда–то детской комнате Есении и Михея сейчас горел свет. Много лет он не загорался тут, но Есения вдохнула жизнь в прошлое. Сонная нега обволакивала ночную квартиру, вздрагивая от скрипа холодильника. Одна Есения была на пике своей бодрости. Она села в турецкую позу на скрипящий доисторический стул и медленно крутила ролик мышки. Ссылки и вкладки вели ее к семье Топрыгина. Вероника и Михаил Топрыгины поженились в 1992 году в городе Тихий. В 1998 году у них родился сын Илья Топрыгин. Образцовая семья: улыбки на всех фотографиях, влюбленный взгляд Вероники и Михаила друг на друга. Есения опустила голову в бок, приближая фотографию. Улыбка Михаила в отражении ее зрачков становилась кровожаднее с каждой минутой. Есения попыталась разглядеть в нем серийного маньяка. Толпы всегда удивленно кивают, мол как можно было не догадаться, что это ОН? «У него же на лбу все написано!» Но на лбу у Михаила ничего не было написано. Если бы Есения не знала подробностей, никогда бы не поверила, что этот милый мужчина может убивать детей. Она посмотрела на Веронику. Также когда–то и сама Есения смотрела на Фила. Любовь слепа или жена обо всем знала? Есения закрыла вкладку и открыла другую. Интересно, обижал ли Михаил своего сына? Она написала этот вопрос жирным шрифтом в блокноте. Она спросит у Михаила об этом прямо. Глаза его никогда не солгут. Конечно, если он не психопат.

Найти номер телефона Вероники не составило труда. Благодаря обоянию Демида и его общению с матерью Михаила, женщина поделилась с ним контактом бывшей невестки. Есения набрала номер и прижала телефон к уху. Сидя под лучами солнца у окна, она рассчитывала услышать правду обо всем, что случилось. В ее идеальном плане, Вероника признается, что знала обо всех убийствах и скрывала это, потому что любила мужа. А серийным маньяком Михаил стал, потому что в школе его булиллии, какая еще может быть причина?

На том конце трубке ответил хриплый женский голос.

– Здравствуйте. Вероника Топрыгина?
– Кто это? – мрачно спросила она. – Я давно уже не Топрыгина.
– Извините, что тревожу, меня зовут Есения Аксенова – журналистка…
– Я не хочу ни с кем говорить, и я имею на это право, – перебила ее встревоженная Вероника. – До свидания.
– Минуту, подождите, – по какой–то причине, Вероника не отключилась. – Я и сама из Тихого, в школе тогда училась.
Тишина в трубке прерывалась лишь дрожащим дыханием Вероники. Было ли ей больно сейчас или было больно все эти годы? Есения наверняка не знала, но точно была уверена, что Вероника трубку не положит. И она и вправду не спешила закончить этот разговор.
– Прошло столько лет, я не понимаю, почему вы мне звоните.

– Но вы ведь не положили трубку, значит, знаете ответ.
Прозвучал глухой шорох, и Вероника тяжело выдохнула.

– Я журналистка издательства «Черная книга» в Молдове, выросла в Тихом, – Есения заговорила кротко и тихо. – Вернулась домой, чтобы написать и снять репортаж о случившемся здесь десять лет назад. Хочу рассказать историю, потрясшую маленький город на Севере России.

Вероника и Есения взялись за руки и оказались десять лет назад – в Тихом. Юная Есения, напуганная тем, что это может случиться с ней. И Вероника, которая не подозревала тогда, что обсуждая с подругами страшного убийцу детей в их городе, каждую ночь засыпала рядом с ним.

– Знаете, я ненавижу этого человека за многое, – заговорила Вероника, будто они с Есенией намного ближе, чем землячки. – Но, в особенности, за себя и за сына. Все эти звонки, косые взгляды, осуждения, вся эта ноша на моих плечах, – она запнулась, – словно это я сделала все это, а не он.
– Я понимаю, всегда нужен козел отпущения, – и Есения в самом деле пыталась понять. – Как это было?

– Когда его арестовали, моя жизнь в Тихом закончилась. За один вечер я из жены Миши Топрыгина превратилась в соучастницу всех его преступлений. Все тыкали в меня пальцем, приходили под двери и пугали меня и сына. Мои друзья и знакомые превратились в судей. И никто ни разу не подумал о том, что почувствовала я, когда следователь сказал мне, что мой муж, отец моего сына – убийца, маньяк и педофил. Я спала в одной кровати с монстром.

Вероника как наяву помнила тот вечер. Когда запястья ее мужа заковали в наручники. Томатная паста, которую он принес тогда из магазина, разбилась, выпав из ее дрожащих рук. Борщ тогда она уже не доготовила, и больше никогда не пыталась его готовить. Она испуганно кидалась на полицейских, обвиняя их в произволе. Каким бы не был Мишка, он был хорошим мужем и отцом. Честным гражданином города. Какие бы проблемы не происходили в их браке, он оставался хорошим человеком. До того момента, когда следователь огласил то, за что они его арестовывают. Вероника навсегда запомнила тогда взгляд Миши. Это была его ноша, которую в тот момент он переложил и на ее плечи.
– Скажи, что они лгут! – крикнула она мужу.
Миша молчал, но глаз не опустил. Смотрел в ее заплаканные глаза и ничего не отрицал. Вероника обмякла на диване, не замечая, как квартира стала пустеть. Пустая и мертвая. Все вокруг стало пахнуть мертвечиной. От одежды Миши, от его ботинок, от места, где он ел и спал – все пропахло мертвечиной. Горло Вероники царапал крик, от которого дрожали стены в их мертвой квартире. Земля ушла у нее из–под ног. Отделив себя от своей истерики, Вероника разглядела в дверном проеме плачущего Илью. Он сидел на полу, прижимаясь к дверному косяку, и рыдал. Вероника никогда не видела, чтобы ее сын так рыдал. Он не спрашивал у мамы, правда ли это, потому что знал, что правда. И от этой правды жизнь у Вероники и Ильи в городе Тихом закончилась.
А когда наступило утро, весь город встал напротив их квартиры. Бил окна, ломал дверь, писал грязные словечки о ней и сыне на стенах подъезда. Веронику ловили в переулках и пару раз избивали за то, что совторил ее муж. Убитые горем родители винили ее. Весь город винил ее. Илью били в школе, запирали в туалете, а после дали новую кличку «сын педофила». Друзья и знакомые сливались с толпой, что требовала осудить и Веронику. А если полиция не слышала, пытались судить самостоятельно. Дни для Вероники и Ильи превратились в ад. Пока Михаил курил на допросе, вальяжно рассказывая подробности, его семью кошмарили пятьдесят тысяч жителей Тихого. Пока Михаил упивался тем, что столько лет водил полицию за нос и своей внезапной популярностью у журналистов, жизнь его единственного сына навсегда сломалась. Он рыдал от обвинений людей и от того, что до конца не мог поверить в то, что его любимый папочка – убийца. Веронику винили в том, что она не спала с мужем, поэтому он полез на детей. Если бы не она, он бы не убивал. Другие были уверены, что она все знала и покрывала муженька. Последней каплей для Вероники стало то, что все пятьдесят человек стали желать смерти их сыну – Илье. Люди, по жестокости ни чем не уступающие ее мужу, были уверены, что двенадцатилетний Илья должен умереть в муках за то, что сделал Миша. Вероника собрала вещи, забрала сына, оставила квартиру и уехала из города навсегда.

– Илья пять лет посещал психолога. Ему писали сообщения с пожеланиями умереть, мне тоже, – она всхлипнула, рана все еще не затянулась. – Ладно, вы желаете зло мне, но сын то при чем? Все эти люди устроили общественную порку, но во всей этой истории жертвой Миши стал и мой сын. Он не убил его, не насиловал, но он сломал ему жизнь. Сам эту жизнь подарил, сам ее и сломал.
Есения вытерла слезы. Никогда прежде так тяжело ей не приходилось. Она жалела Веронику, и больше всего – Илью. Знала его, прекрасно помнила со времен музыкальной школы. Они вместе ходили на фортепиано, и улыбчивый скромный Илья был самым талантливым из всех в музыкальной школе. Есения жалела его, потому что он точно не заслужил этого.
– Ваша жизнь наладилась? – спросила она с надеждой услышать утвердительный ответ.
– С годами – да, но я не уверена, что жизнь Ильи будет налажена до конца, – тяжело вздохнула Вероника. – Он был ребенком, и эта травма не покидает его до сих пор. Иногда, когда мы ругаемся, он напоминает мне, моему мужу и нашему общему ребенку, что он – сын педофила, и что мы от него такого хотим, когда у него папаша маньяк? Это страшно. Я думала, что нет ничего страшнее, чем прожить с убийцей бок о бок и не знать об этом. Оказалось, есть вещи и страшнее – потерять из–за этого сына.

– Вы говорили с Михаилом после ареста об этом?

– Один раз приходила на свидание, чтобы убедиться, что это правда. Он успокаивал меня, мол это не моя вина, просто он «такой». Я тогда спросила, а кто виноват в том, что нашему сыну желают смерти? Миша промолчал. Это был наш последний разговор. Писем я ему не писала, а его всегда рвала. Илье не нужен такой отец.

– Илья хотел общаться с ним?
– Думаю, да. Но из–за случившегося с ним, из–за того, что дети издевались над ним, он не решился на это.

– А Илью он не обижал?
– Упаси Боже, – ахнула Вероника, – нет, конечно. Мы говорили об этом. Ничего такого, слава Богу.

– А вы? – спросила Есения. – Вас он обижал? Какой был ваш брак?

– Скажу сразу, что ничего я не замечала и не понимала. Приходил по ночам? Иногда. Любовница? Пусть так, лишь бы меня не трогал. Вот и все. К сыну он не приставал, учителем был, как тут можно было что–то заподозрить? Вещи в крови? Сам, наверное, стирал, я ему не домработницей была.
– Почему вы не хотели, чтобы он вас трогал? – Есения кривым подчерком, ломая графит, переписывала карандашом свои вопросы на блокнот и тут же ответы Вероники. – Вы не любили его?
– А он любил? Слышала, что он плетет в каждом своем интервью про хорошую семью, да только и не было никакой семьи. По залету поженились, расписались и жили. Нет, я его, конечно, потом полюбила, но он всегда был прохладен. Кого–то он точно любил, но не меня и не сына.
Это Есения выделила жирным шрифтом: «кого–то точно любил».
– Любовница?
– Если только несовершеннолетняя, – вздохнула Вероника. – Странный он всегда был. Жалкий.

«Если только несовершеннолетняя» – выделила Есения.
– Сына почему не любил?
– Илья то души в нем нечаял, а тому лишь бы в школе пропадать со своими учениками. Воспитанием не занимался, только играл с ним и вечно все разрешал. Из–за этого Илья считал его добрым, а меня – злой мамой, которая вечно ругается и всем недовольна. Деньги у нас всегда были. Я думала, может, если бы меня трогал, не трогал бы их, – ее голос дрогнул, и она прочистила горло, – но, нет. Ему нравились девочки и мальчики, взрослые женщины ему были противны.
– Почему вы так думаете?
– Когда я стала старше, он перестал выполнять свой супружеский долг. Все винил меня, мол я такая–сякая, постарела, подустала и так далее. То ли дело его ученицы, такие все стройные и подтянутые, вот бы и мне подтянуться. Могла ли я тогда подумать, что он извращенец – засматривается на них? Нет, я думала, что он прав, что молодость всегда выигрывает. Это я только потом поняла, что ему просто не нравились женщины, нравились подростки.

Есения положила трубку, поблагодарив Веронику за этот диалог. Вероники не нужна была благодарность, она лишь попросила уточнить в репортаже, что их с сыном вины в случившемся нет. Сказала, что ей сняться все дети по сей день, от того ей часто кажется, что она бы могла их спасти, если бы догадалась обо всем. Но психолог сказал ей, что это иллюзия. Настоящий виновный давно уже сидит в тюрьме.

Есения знала, рисуя в блокноте, что расскажет и о том, как жители Тихого обвинили во всем Илью и Веронику. Что и семья Михаила – жертвы в этой истории.

Есения остановилась у двери в комнату допросов и глубоко задышала, стараясь перебить безудержные стуки собственного волнующегося сердца. Волнение это она впервые ощутила так остро лишь здесь, когда познакомилась с Михаилом. Полицейский позади Есении терпеливо молчал. Она выдохнула всю тревогу разом, улыбнулась полицейскому и кивнула, готовая войти внутрь. Михаила завели к ней и привычно посадили напротив. Есении показалось, что он как–то странно на нее смотрит. Несколько свысока и с полным знанием об их разговоре с Вероникой. Сердце снова дало знать о себе тяжестью. Есения отвела взгляд и мельком заметила, что Михаил отвел тоже. Она уперто уставилась на него, и он ответил ей. Неужели ему известно об их разговоре с Вероникой? И что здесь такого? Или Есения настолько встревоженна, что ее мозг додумывает несуществующие детали? Михаил изменился в лице, когда рассмотрел татуировку у нее за ухом. Есения не выдержала:
– Нравится? – саркастично спросила она.
После общения с Вероникей, отвращение к Михаилу усилилось. И сдерживать его теперь она могла с затруднением. Напротив сидел не только маньяк, успешный материал, но и плохой отец. Человек, разрушевший намного больше жизней, чем было указано в криминальной сводке.
– Не люблю татуировки на женском теле. У детей нет татуировок, их тело – невинно, – он взглянул в зеленые глаза Есении через вуаль тени, отбрасываемой низкой лампой. – Это прекрасно.

Есения скинула ногу с ноги и поджала губы. Захотелось врезать ему, но журналистская этика не предполагала этого.
– У вашей жены ведь были татуировки, как вы реагировали на это? – вспомнила она их совместную фотографию в интернете.

Уголки ее губ слегка дернулись вверх от наслаждения, что испытала Есения, увидев ужас в его глазах. Он точно не знал об их разговоре с его женой. Внезапно, взгляд Михаила из затуманенного стал четким и непреклонным. Наручники лязгнули, и он скользнул протертыми штанами на стуле, наклонившись ближе к столу.
– Вы говорили с моей женой?
Есения замолчала, разглядывая его. Изучала реакцию. Этому ее научил Вадим. Если собеседник напротив не откровенен, нужно заставить его испытать интерес к вашему диалогу. Михаилу была жена небезразлична, это стало очевидно. Испуганный, жаждущий ответа, он задергал носком. Есения оставалась беспристрастной: такая его реакция придала ей смелости говорить все, что ей вздумается. Если он все еще любил Веронику, то о какой другой любви говорила она? Или вовсе не любовь к жене испугала его, а тот факт, что та могла взболтнуть лишнего? Есения прищурилась:

– Она призналась, что вы любили другую.
– Ложь, – отмахнулся он, расслабленно вернувшись на стул. – Она соврала.

Лгал только Михаил.

Есения читала его, как открытую книгу. Если бы это было возможно, она бы разделила его череп на две части и достала мозг, чтобы точно узнать всю правду. Или научилась бы читать мысли, во имя истинны.
– Вы любили свою жену?
– Любил, а есть сомнения? – с вызовом спросил Михаил.
Этот вопрос оскорбил его.

Есения смягчилась, насколько это было возможно в данной ситуации.
– Вы спали со своей женой в последние годы в браке?
– Что? – он покраснел, раздраженно замотав головой. – Конечно, да.
– Вы мотаете головой, значит – нет, – вкрадчиво ответила Есения. – Почему?
Михаил замолк, уставившись в точку позади Есении. Капельки пота проступили на его лбу, разрисовывая его выпуклыми каплями. Есения отклонилась на спинку стула и приподняла подбородок, ожидая его ответа. Она не спешила, да и Михаилу уже некуда спешить. Он скажет ей правду, даже если им придется просидеть тут сутки. Даже если солжет, она все равно докопается до правды. Узнает, почему он совершил то, что совершил.
– А вы бы сами спали с «такой»? – неожиданно выплюнул он это.

Дверь протяжно заскрипела, пропуская дорожку света в окутанную сном квартиру. За окном скрипел снег от проходящих мимо людей. Яркая луна светила в окно, пробираясь сквозь велюровую штору. На кухне гремел холодильник. Дорожка света исчезла за чьей–то спиной, и в комнате запахло одеколоном. Вероника забралась под одеяло и накинула его себе на лицо, притворяясь спящей. Их сексуальная жизнь с мужем давно превратилась в прах, оставшийся от прежних супругов. Спустя многолетний брак время превратило их юных и свежих в вечно уставших и осунувшихся. Но Вероника, начитавшись советов в журнале, не теряла веру в их семью. Сидя на запаренной от плова кухне, она изучала статьи в журнале Cosmopolitan. Рыжий рис подгорал, но Вероника была тверда в решении спасти свой брак. С Мишей они познакомились на первом курсе в педагогическом колледже, тогда же и поженились. Подруги шептались, мол слишком скоротечно, не странно ли, Ника? Но Вероника никому не сказала, что была уже беременна от Миши. После свадьбы у нее случился выкидыш, и уже лишь спустя шесть лет Вероника и Миша смогли родить Илью.

Миша зайдет в комнату, и Вероника страстно накинется на него. Покажет ему свое новое белье, купленное на распродаже. Недорогое, но безумно красивое. С алыми рюшами и стразами, приклееными на паролоновый бюст. Они закроют дверь, чтобы сынишка не услышал их, и вдохнут жизнь в их унылый брак. На вторую половину постели сели, и кровать скрипнула. Вероника волновалась, потому не спешила открыть глаза и показаться Мише. Тот тоже не спешил. Наверняка, рассматривал ее и все также любил.
– Уже спишь? – спрашивал он, растегивая ремень, – засиделся в гараже. С утра поем.
Вероника откинула одеяло и с улыбкой повернулась на бок – лицом к Мише. Тот с восторгом рассматривал ее новое белье, с улыбкой поджимая губы. Как первоклассник, который с волнением изучал свою школу. Миша наклонился над ее лицом и вцепился губами в ее губы. Попутно снимая штаны, повернул ее на спину и сел сверху. Она радостно улыбалась каждому его поцелую, надеясь, что между ними все снова будет хорошо. Миша снимал ее бюстгальтер и изучал взглядом. Сжимал массивные шершавые ладони на ее пухлых ляжках и рассматривал их. Под его пальцами кожа сморщилась, была похожа на апельсиновую корку. Миша поменялся в лице, но скрыл это от жены. Переместил пальцы на ее грудь и стал их мять. Отвисшая от кормления сына, она хило поддавалась его ладоням. Миша оставил попытки и начал блуждать ладонями по ее силуэту. Вероника включила ночник, подсвечивая свое тело. Она выглядела прекрасно, хоть уже и не столь молодо. Но Миша изменился в лице и вскочил с нее, как ошпаренный. Подошел к окну и открыл его широко. Свежий ветер заполнил комнату, а Вероника расплакалась, оставаясь одиноко лежать на кровати.

– Что теперь не так?! – почти крикнула она.
В ушах у Миши бурлила кровь, жадно перекачиваясь сердцем. Он смотрел на свои ладони, представляя, что вместо взрослых ляшек своей жены в них находятся упругие ноги юных девочек. Очень юных. Кровь застучала в висках, на лбу проступил пот.
– Ты себя видела? – повернулся он к ней, вскрикнув. – Кожа дряблая, занялась бы собой, в конце концов! Девки какие подтянутые в школе ходят, а ты себя так почему запустила?! И не надо мне про свой возраст, – отмахнулся он.
– Что? – Вероника не верила своим ушам, – хочешь, разведемся! Найдешь моложе, с упругой кожей! Не уставшую от вечных дел по дому, работы и прочими делами, которыми в этой квартире занимаюсь лишь я! Хоть раз бы предложил помощь! Сыном бы занялся, что–ли, но тебе интересна только твоя школа, гараж и ничего больше! В конце концов, я уже давно не двадцатилетняя. Ты себя хоть видел? Найди моложе, попробуй!
Миша отвернулся. Вероника была права, этой ночью он найдет моложе.

Есения наклонилась к столу и с негодованием спросила:
– Весь город винил вашу жену и сына в том, что сделали вы, и вы тоже их в этом вините? Вашему сыну желали смерти, вы хотя–бы в курсе этого? Или вас интересует лишь ваша личность, очень раненная когда–то, от чего вам пришлось сделать то, что вы сделали? – в этот раз, осуждение Есении взяло вверх над ее разумом.

Он тяжело вздохнул, замкнувшись в себе. Есения и бровью не повела, равнодушно перевернула страницу в своем блокноте и снова спросила:

– Почему не развелись и не нашли помоложе? Сомневаюсь, что конкретно возраст вашей жены оттолкнул вас и подтолкнул к девочкам.
– Почему? – искренне спросил он.
– Кто любит, тот не замечает недостатки, – спокойно парировала она. – Вы могли развестись, но не развелись. Удобно? Возможно, – рассуждала Есения. – Или не сам факт возраста вашей жены расстраивал вас, а тот факт, что вы уже попробовали с девочкой и не смогли забыть, – Михаил с ужасом уставился на нее. – Молодость всегда выигрывает.
– Я любил свою жену! – взвыл он.
– Кто сомневается? Но вы ее не хотели, и это не ее вина. Это факт, о котором вы умолчали, заставив свою жену жить с комплексом неполноценности. Как жаль, что за это вас тоже не осудили. И за сломанную жизнь вашего сына – тоже не осудили.
Михаил резко ударил по столу, изменившись в лице. Сейчас, Есения могла бы поверить, что этот человек способен на убийство. Глаза его налились кровью, а сталь наручников загорелась от жара, исходящего от его тела. Она вывела его из себя, на что и рассчитывала с самого начала. Есения не испугалась, наоборот, с такой же ровной спиной осталась сидеть и смотреть в его испепеляющие глаза.
– Думаете, что знаете очень много, Есения Алексеевна? Вы ничерта не знаете о жизни, – Есения понимающе кивнула, словно ей не все равно на его слова. – Я любил Веронику, я любил сына, я не хотел сделать это с ними. И оставлять я их не хотел! Найти помоложе? Я и нашел помоложе! – выпалил он.
Есения постаралась не ухмыльнуться, почувствовав желаемое превосходство. Михаил и сам не понял, как умело она раскрутила сейчас его на эмоции, поворачивая правдоговоритель в свою сторону.
– Банальное желание побыть с тем, кто моложе, толкнуло вас на убийство? По какой причине тогда вы убивали своих жертв? Чтобы вас не нашли? – она снова принялась рассуждать за Михаила. – Или в этом была иная цель? Зачем тогда вы убивали мальчиков? – Есения наклонилась к нему. – Вам они нравились? – Михаил с ужасом взглянул в ее лицо. – К вашему общему сыну вы испытывали подобную тягу?
Внезапно, Михаил громко позвал конвоиров. Есения удивленно заморгала, удивляясь происходящему. Испуганного ее вопросами Михаила увели от нее. Она усмехнулась мысли, что человек, убивавший слабых, испугался ее взрослых вопросов. Да, Есения перегнула палку, в какой–то момент не остановилась и нажала слишком сильно. Но почему именно здесь и сейчас все ее журналистские знания и навыки меркнут в этой маленькой комнатушке? Что за магия Тихого делает из нее непрофессионала? Ее ухмылка сменилась опустошением. Есения отключила диктофон, так в целом ничего и не добившись от Топрыгина. Лишь ее суждения и никаких подтверждений. Михаил не позволил ей двинуться дальше, чем она была до этого интервью. Ее журналистское расследование оказалось в тупике из–за собственных амбиций.
– Дура, – с укором шепнула Есения себе.

– Аккуратней, Есения Алексеевна, – она вошла в кабинет Борисевича, постучавшись, – он ведь может отказаться впредь давать вам интервью.

– О нем можно прочитать в яндексе. Мне надо что–то, что неизвестно никому. Иначе, какой смысл у наших с ним встреч?

Есения села за стол и положила блокнот. Она и так расстроилась из–за своего провального интервью, потому напоминание об этом ее очень глубоко задевало. Иногда ей казалось, что Михаила она ненавидит и неосознанно делает все, что может ему причинить боль. Как еще она может объяснить свой непрофессионализм? На Есению это было непохоже.

– Я расскажу вам о нем то, что хотите знать.

– Зачем помогаете мне? – засомневалась она в его искренности.

– Пусть Европа и весь мир узнают, на что способен человек. Пусть каждый, кто прикладывает руку к детскому насилию, узнает, что из этого может вырасти. Сначала один унижает второго, а потом второй убивает детей первого, Есения Алексеевна. Причина его действий, кроме удовольствия – месть. Он мстит.

Есения нахмурилась и осторожно уточнила:
– Он знал своих жертв?

Борисевич вальяжно откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. В тишине кабинета отозвался лишь тлеющий табак в его сигарете, которую он подкурил. Есения отказалась, ее сильнейшей дозой была информация.

– Не знал, но очень похоже на месть, не находите? Кому он мстил? Вопрос интересный. Может быть, его обижали в школе или обижал старший брат, нам он так и не рассказал. Не спал с женой? Это не редкость, и это неважно. К сыну, кстати, он не испытывал тяги.

– Вы подслушивали?
– Немного, – он затушил сигарету. – Сын всегда отрицал, что отец домогался его. Жена тоже говорила, что ничего подобного не замечала.

– А она и не могла заметить, а парень мог солгать.
– Смысл ему врать? Жена его не особо обращала на него внимание к концу их семейной жизни, ничего она не замечала. Обычная женщина, которая была не при чем. Никто не был причем, кроме него и его неизвестных нам мотивов.

– И полиция, которая плохо вела расследование и допустила стольких жертв. Он чувствовал свою безнаказанность долгие годы, потому что полиции не было дела до этого, – жестко ответила Есения.

– Зачем? – спросила она у себя об этом, уже сидя на улице около участка и закуривая спрятанную в сумке сигарету, – зачем ты это сказала?
Борисевич виду не подал, но сказанное задело его. Он попросил Есению выйти из кабинета, от чего она точно удостоверилась в своей ошибке. Но сожаления почему–то по этому поводу не испытывала. Есения всегда была прямолинейна, говорила то, что думала. Может, перегнула с тем, что предъявила это Борисевичу, который в 2012 году был еще молод и зелен и никак не мог приложить руку к поимке столь зверского преступника. Возможно, теперь она лишится информатора и поддержки в кругах МВД, но что поделать, у самурая нет цели, есть только путь. И, тем не менее, Есения загрустила из–за своего выпада. Теперь сидит здесь и курит в одиночестве, потому что совершенно не умеет держать язык за зубами и в последнее время стала слишком восприимчива. Очень глубоко ее задевала тема Топрыгина. Полицейский бобик остановилась на парковке, и оттуда стали вываливаться мужчины. Есения не обратила на них внимания, продолжая смокать первую за последние дни сигарету.

– Устали, Есения Алексеевна?
Она прищурилась и посмотрела на высокого парня перед собой. Ветер играл его бежевой футболкой, а под ней виднелся силуэт пистолета в кабуре. Есения облокотилась на спинку скамьи и важно подняла подбородок.
– Алеша, мы же договорились на «ты», – она кинула строптивный взгляд в сторону хихикающих коллег Алексея. – Твои мальчики завелись.
Он рассмеялся. Есения удивительно органично и обворожительно грубила всем подряд. Алексей повернулся и строго посмотрел на мужчин, а те, повинуясь, скрылись за скрипучей дверью отдела. Есения раздраженно закатила глаза и продолжила настойчиво курить почти истлевшую сигарету. Другой у нее не было. Алексей приземлился рядом и протянул ей открытую пачку винстана. Есения, как истинная леди, повела головой и отказалась от сигаретки. Алексей закурил сам.
– Борисевич, кажется, обиделся на меня, – она удивилась собственной откровенности с еле знакомым мужчиной. – Я сказала ему, что это они виноваты в том, что так долго его ловили, понял? Семью этого мудака кошмарил весь город, пока они ему чаи разливали и допрашивали.

Леша стряхнул пепел, с интересом слушая ее изречения. Хамоватая журналистка была борцом за справедливость – клише.

– А ты что бы хотела? Чтобы они его избили? – она кивнула. – Ага, конечно. Он же маньяк. В этом вопросе ты не знаешь, а не принесут ли ему увечья ожидаемого наслаждения.
Есения широко раскрыла глаза от удивления, Леша кивнул на ее молчаливый вопрос:
– Конечно, это факт.

– Типа, вы его бьете, а он стонет? – она собиралась это запомнить.
– Конечно, кто их знает – извращенцев.

Между Есенией и Алексеем настала ожидаемая тишина. Незнакомые друг другу люди, встретившиеся в общем городе. Есения настолько увлеклась мыслями о семье Топрыгина, что не заметила, как взгляд Леши стал откровенно скользить по ее силуэту. Долго это не длилось, Алексей сам испугался своей увлеченностью неместной красавицей. Он выкинул сигарету и поспешно встал со скамейки, широко улыбаясь ей.
– Ладно, покурили и за работу. Пока.

– Много работы? – внезапно заинтересовало это Есению.
– Ездили опрашивать работодателей одной мадам, надо заняться бумажками.

– Я думала, оперативники только курят и пьют кофе, – с укором предъявила она.
Алексей усмехнулся ее непосредственности.
– Я тоже бы хотел быть таким оперативником, но увы, лишний раз поссать времени нет, не то чтобы покурить.

Есения засмеялся от его уточнения. Супер, теперь ее веселят примитивные шутки. Мозг тихо деградировал в небольшом Тихом.
– Так что думаешь, Борисевич теперь не будет мне помогать?
– А какая помощь тебя интересует? – спросил Алексей.

– Мне нужны контакты тех, кто работал с Топрыгиным. Конечно, – рассуждала она, – я могу пойти прямиком в школу и спросить там, но я думала, что так будет быстрее. Пообщаться с бывшими учениками.
– Следователя Волкова можете попросить, в конце концов, Борисевич не единственный следователь у нас.
– Но он занимается делом Топрыгина.
– И я, – уточнил Алексей, – я занимаюсь его делом. Чьи контакты тебе нужны? Любого ученика?
– А чьи дашь? – вкрадчиво улыбнулась она.
– Ученица его подойдет? – серьезно спросил он.
Есения вскочила на ноги и чуть не кинулась ему на шею, но вовремя одернулась себя. И радостно заметила:
– Сегодня ты играешь в хорошего копа.
Алексей улыбнулся и повел бровями:
– Наслаждайся.

Есения прикусила губу, провожая его отдаляющийся силуэт. Умный, красивый и смешной. Поймав себя с глупой улыбкой, Есения выпучила глаза и отвернулась от двери. И что на нее нашло? От скуки в провинции уже выжила из ума.

Вечером Есения снова принимала гостей в квартире своей мамы. На этот раз, кроме брата и его семьи, пришла ее тетя с мужем. В квартире пахло Иван–чаем и жареным хворостом. В детстве, когда еще бабушка Есении была жива, она часто жарила хворост в масле. Есения подкрадывалась сзади и ела остатки сладкого теста.

– Нельзя есть сырое тесто! – ругалась бабушка.

Но ругалась она совсем не так, как родители. Ругалась и тут же щипала Есеню за щеки, позволяя съесть еще один «малюсенький» кусочек теста. С годами, эту бабушкину привычку перенела мама Есении. Она также лепила хворостинки из теста и жарила в масле. Масло брызгалось на Есеню, обжигало руки, но почему–то никогда не трогало мамины руки. Беды всегда обходили стороной маму, казалось тогда Есении. На самом деле, только когда она выросла, Есения поняла, что не беды обходили стороной маму, а мама не придавала им большого значения. В этом была радость взросления: с годами учишься легче воспринимать невзгоды.

Есения смотрела на запотевшее от жарки окно в кухне. За окном только закончился дождь. В отражении стекла вырисовывалась вся их семья. Не хватало только бабушки и дедушки. И папы. Мама за столом рассказывала своей сестре (тети Есении) как и где собирает иван–чай и как заваривает его, чтобы он получился такой вкусный. У кого–то фирменные блюда салаты или пироги, а в доме мамы Есении это иван–чай.

– Есения, – обратилась к ней тетя, – а когда же ты нас порадуешь племянниками?

Есения ненавидела такие вопросы.

– Пока что я радую только саму себя, встаньте в очередь, – саркастично ответила она.

Есения всегда не понимала, почему в семьях принято задавать такой деликатный вопрос при всех. С тетей Аней она не общалась годами, и уж тем более она была бы последняя, с кем та могла поделиться своим личным. Есения любила и уважала свою семью, однако терпеть не могла этот вопрос. Мама Вадима задает ей этот вопрос вместо «как дела» каждый день. Есения всегда отмахивалась, улыбалась на такой вопрос. Все–таки, ей уже двадцать восемь, для многих она «старородящая». На самом деле, Есения скрывала истинную причину своей нынешней бездетности, которая не понравилась бы всем ее родственникам. Она жила для себя, и пока еще не собиралась возвести на пьедестал своей жизни кого–то вместо своей любимой работы.

– Вадим разве не хочет детей? – не сдавалась тетя.

– У Вадима есть дочь, с этим нет проблем, – с улыбкой, но твердо ответила Есения.

Она вцепилась взглядом в тетю Аню, давая ей понять, что тема закрыта. Мама и Михей не ожидали, что она так быстро и спокойно расскажет за столом о том, что у ее мужа есть ребенок и бывшая жена. Им казалось, что это болезненная тема для Есении. Женщинам ведь принято ревновать своего мужчину к прошлому. А Есения не стеснялась этого и не страдала, она не считала это своей проблемой или заслугой. Это проблемы и заслуги только Вадима.

– Сколько ей? – тетя Аня не поняла намека Есении.

– Почему вы не спросите, как я дошла до таких высот, что работаю в одном из самых востребованных издательств в Европе? Но то, какие у меня отношения с дочерью моего мужа – вам очень интересно? – она была возмущена и не пыталась этого скрыть.

– Семья ведь на первом месте, Еся. Да и что там, эти журналисты всегда ведь суют нос везде и всюду, что удивительного? Я и не знала, что у твоего мужа была семья до тебя.

– У него есть эта семья и сейчас, – Есения чувствовала себя оскорбленной и непонятой. – Мы прекрасно ладим с Евой в те редкие минуты, когда видимся. Ей пять лет. Я не стремлюсь к общению с ней, по правде говоря, – как на духу стала рассказывать она своей интересующейся тете, – поэтому вот так. Это дочь Вадима и всегда будет его дочерью. Я рада, когда она приходит к нам, в остальное время мне все равно. Даже если он ездит к ней, где находится его бывшая жена, мне тоже все равно.

– Я поняла, – мягко улыбнулась тетя Аня. – Это потому что он у тебя не первый.

– Не поняла? – Есения вышла из себя и отклонилась от спинки дивана, чтобы полностью разглядеть тетю.

Мама пнула сестру под столом, но та не угомонилась.

– Я о твоем однокласснике. Если бы это был он…

– Аня, – перебила ее мама Есении, – ты что говоришь такое? Это не та тема, которую мы будем тут обсуждать. Не смей, – пригрозила она.

Михей и Алена побледнели, но не Есения. Она в шоке уставилась в лицо своей добродушной до этого момента тети. Нет, тетя и продолжала быть добродушной, она лишь не могла управлять своим языком и вела себя совершенно не тактично. Есения опешила, от такой наглости она даже не нашла, что ответить, поэтому продолжила молча смотреть в лицо тети. Они собрались тут, чтобы обсудить ее чувства к Филу? К Вадиму? Обсудить детей, которых Есения еще не родила? В груди отозвалась странная тягучая тоска, похожая на физическую боль, которая бывает, когда ранка загноилась и стала нарывать. Есения сглотнула, не понимая, откуда это чувство тоски. Столько лет позади, столько всего случилось, и вот она снова сидит в своей семье и скучает по Филиппу Козлову.

– Извини, дочка. Аня всегда не дружила со своим языком, – мама накрыла своей теплой рукой ладонь Есении и с осуждением посмотрела на сестру. – Да, Анечка?
– Прости меня, Есеня, – тетя виновато закачала головой. – Я не хотела портить ужин, я ничего плохого не имела в виду. Не хотела напоминать тебе о нем.

– Нет, вы правы, – Есения посмотрела на нее. – Если бы это был Фил, я бы реагировала по–другому. Но это Вадим, а мне больше не шестнадцать. Это нормально.

– Так, а что за интервью ты приехала брать? – в разговор вступил муж тети Ани, что удивило остальных членов семьи.

Дядя Сережа был молчуном, но видимо и он уже не мог терпеть наглости своей жены.

– Беру интервью у тихого маньяка. Вы слышали, его привезли сюда в СИЗО?

Тетя и дядя переглянулись, растерявшись. Есения привыкла к расстеряным лицам людей, когда она говорила о цели своей поездки. Ну и пусть, это их проблемы. Она откусила хворост и запила чаем.

– Еся, твой телефон звонит, – протянул ей его Михей.

Звонил Вадим.

– Хороший человек приходит, когда о нем вспоминают, – улыбнулась мама.

Есения вышла в коридор и прошла в комнату, закрыв за собой дверь. Не хотелось, чтобы тетя Аня и в этот раз проявила бестактность.

– Какого черта ты творишь? – на том конце Вадим бился в несвойственной ему истерике.

– Обойдемся без истерик, ок? – зато Есения была на редкость спокойна.

– Следственный комитет запретил тебе общаться со следователем Борисевичем. Ты что творишь, Есеня? Что ты сделала, блять?

Есения от удивления свалилась на кровать, уставившись в стену напротив. Она так и знала, что Борисевич обиделся!

– Правда обидела его, – горько пояснила она.

– Ты в своем уме? Потерять поддержку главного следователя по делу?! Контролируй себя, иначе я отзову тебя!

– Попробуй, – она вскочила с кровати и стала кричать ему в трубку. – Я сказала то, что посчитала нужным. В этом их вина. Столько лет они не замечали очевидное, и все эти подростки погибали по их вине. Только после этих долгих лет они поймали его, потому что он впервые оставил ДНК–материал. То есть, даже эта чертова поимка не их заслуга. Ты посмотри, обиделся и отказался общаться со мной, ха, – Есеня рассмеялась. – Получать звезды и звания ему было чертовски приятно, а услышать правду – нет? Наплевать, у меня есть свои люди, работающие по делу Топрыгина.

– Какая у нас Есения Алексеевна самостоятельная, оказывается, журналистка! Какие такие люди? Не смеши меня!
– Скажи «стоп–слово», чтобы я прекратила смешить тебя! – колко ответила она.

– Он помогал тебе собрать материал, с какого перепуга ты начала линчевать его? Теперь–то Михаил оправдан в твоих глазах? Что с тобой, Есения?!

– Был бы на твоем месте другой, он бы понял мои чувства, – процедила она.

И пожалела об этом. Тетя Аня провела великолепную операцию по внедрению в ее сердце сомнений. Она впервые заговорила о Филе, не называя его имени. Но и этого не надо было, Вадим все понял. Есения хотела вмешаться, извиниться, но не дала себе возможности оправдаться. Она действительно думала так, как говорила.

– Наши отношения не прошли проверку работой или твоим прошлым? –

поинтересовался Вадим. – Кто был бы на моем месте?
Фил. Потому что он всегда ее понимал, всегда ее слушал и слышал. Никогда не поворачивался спиной, всегда был за нее и с ней. Пока их отношения не закончились, они шли рука об руку. Есения любила его так, как не сможет любить уже никогда. Вадима в том числе. Может, прежде чем жечь мосты, ей стоило бы разыскать Фила?

– Никто, сгоряча сказала.

Вадим замолчал. Он понимал, что она врет, хотя даже сама Есения этого не понимала. Ностальгия обманула ее, заставила поверить, что раньше было лучше. Вадим любил ее достаточно, чтобы прощать ей ее капризы. Он смягчился, рассматривая ее лицо с их свадебной фотографии.

– Я люблю тебя, детка. Это работа, она не имеет ничего общего с нашими отношениями.

Есения была другого мнения. Обманчивая ностальгия запудрила ей разум, но и правда была на поверхности. Она не смогла бы полюбить так, как любила однажды. Возможно, все жили так. Никогда невозможно испытать что–то также сильно, как впервые. Но Есения уже не была уверенна в том, что и Вадима она тоже любит. Что он ей подходит. Она посмотрела на стену напротив, снова удивленно рассматривая обрезанные свои фотографии. Где обрезан был явно Фил. И неспроста она его обрезала.

– Ладно, извини. Может извиниться перед ним?
– Не надо, оставь его пока. Кто там у тебя еще работает по этому делу?
– Оперативника одного знаю, он поможет.
– Отлично, хотя бы его не обижай только. Есения, будь благоразумна! Где моя адекватная жена, что с тобой случилось в этом Тихом?
Она и сама хотела бы знать, что такого с ней здесь случилось, чтобы дать вопрос на этот ответ. Но, в данное время, ответа на это у нее не было.