Златоврат - город масок

Мы вышли из школы, и резкий уличный шум будто ударил по ушам после той тягучей тишины приёмной. Я невольно втянул голову в плечи, а гномка, наоборот, вытянулась, будто хотела разглядеть всё сразу - и небо, и вывески, и даже то, как тени ложатся на брусчатку.

Прямо у кованых ворот шёл разговор, который я сначала принял за ссору, но потом понял - это тут норма, почти ритуал. Гном‑охранник, в тяжёлой медной кирасе, отполированной до неприятного блеска, стоял, расставив ноги, и смотрел сверху вниз на худого студента в мантии с гербом факультета. Борода у гнома была заплетена в три тугие косы, и на каждой - по крошечному бронзовому колокольчику. Они тихонько позвякивали, когда он наклонял голову, и этот звук почему‑то делал его ещё грознее.

-Ты думаешь, я тут стою, чтобы на облака любоваться? - рявкнул гном, постукивая дубинкой по каменной тумбе так, что по камню пошла тонкая сеточка трещин. - Пропуск!

Студент нервно теребил край мантии, и я вдруг заметил, что пальцы у него дрожат.

-Я его... кажется, оставил в аудитории. Но я точно с этого факультета! Спросите декана, он меня знает!

-Мне декан не докладывается, - буркнул гном. - Мне бумажка нужна. Без бумажки ты тут - тень. А тени в школу не пускают.

Студент ещё что‑то лепетал, но гном уже отвернулся, будто человек перед ним и правда растворился. И самое жуткое было не в грубости, а в этой лёгкости: как будто стереть кого‑то со своего пути - дело на три секунды.

Я замер, глядя на эту сцену, и вдруг остро почувствовал: мы только что выбрались из одной странной ловушки, а теперь попали в другую - в город, где каждый шаг надо подтверждать печатью, подписью и ещё парой свидетелей желательно в придачу.

Рядом раскинулся Златоврат - небольшой, но шумный, будто собранный из кусков разных миров. По брусчатке цокали копыта ломовых лошадей, тащивших телеги с ящиками, на каждом из которых красовались ярлыки на трёх языках сразу. Над крышами висели вывески: одни - из резного дерева с позолотой, другие - просто прибитые доски, где буквы будто выцарапывали ножом. В узких переулках между домами шмыгали мальчишки, выкрикивая цены на горячие пирожки так, будто это был боевой клич. А на главной площади, где бил фонтан с фигурой крылатого льва, стояли торговцы тканями и спорили так громко, будто собирались драться, но никак не могли выбрать, кто первый швырнёт рулон полотна.

И повсюду были люди и эльфы - в плащах с гербами, в дорожных накидках, в дорогих камзолах и в заплатанных куртках. На первый взгляд - благородные, степенные, как на парадном портрете. Но стоило присмотреться, и фасад трескался, словно старая штукатурка.

Вот высокий эльф в серебристом плаще прошёл мимо старушки, которая пыталась расправить на тротуаре вязаные носки для продажи. Он не толкнул её, нет. Просто прошёл и глянул так, будто она портит ему вид. И старушка тут же съёжилась, сгорбилась, пряга глаза, будто сама себя стыдилась.

Чуть дальше двое молодых людей в аккуратных камзолах стояли у витрины лавки и тихо, но отчётливо обсуждали хозяина: мол, тот старый плут, наверняка подмешивает воду в вино и завышает цены для приезжих. Они говорили это почти вежливо, с полуулыбками, но от этих улыбок становилось холоднее, чем от ветра. И я вдруг понял: вежливость тут - это маска. Это способ сказать: «Я могу быть милым, но помни, что я сильнее».

А возле булочной вспыхнул короткий, злой спор между торговкой и покупательницей. Покупательница, дама в шляпке с перьями, требовала скидку, потому что «булочка чуть меньше, чем в прошлый раз», и голос её звенел от обиды и власти. Торговка, женщина с руками, красными от муки, отвечала спокойно, но в глазах у неё была такая усталость, что казалось, она уже сто раз слышала эту интонацию и сто раз проигрывала. И в этом проигрыше было что‑то невыносимо горькое.

-Ну и местечко, - пробормотала Верна, когда мы свернули с главной улицы на боковую, где было тише, но зато пахло мокрым камнем и чем‑то кислым. - Вроде всё чинно, а будто каждый норовит тебя локтем задеть.

-Не локтем, - тихо сказал я. - Просто смотрят и оценивают: сколько с тебя можно взять.

Она покосилась на меня.

-Ты это серьёзно?

-Серьёзно, - кивнул я. - В колледже было жутко, но там хотя бы правила были странные, свои. А тут... тут будто все выучили одну маску: быть вежливыми, но не добрыми.

Мы шли дальше, и с каждым кварталом ощущение только крепло. Чем ближе к центру города, к тому, что тут, наверное, считали «сердцем столицы», тем резче становились голоса, тем быстрее люди проходили мимо, тем чаще слышались короткие, недовольные фразы. Казалось, что сама дорога вытягивает из людей терпение и оставляет только спешку и раздражение.

-Знаешь, - вдруг сказала Верна, понизив голос, будто боялась, что стены домов подслушают, - я тут подумала... чем дальше к столице, тем люди грубее. И злее. Не потому что плохие, наверное. Просто тут так принято: если ты мягкий - тебя сметут.

Я посмотрел на неё и неожиданно понял, что она права. И от этой правоты стало не легче, а тяжелее, будто я только сейчас увидел город целиком, во всей его колючей красоте.

-Значит, нам тут не задерживаться, - сказал я, сам удивляясь, как твёрдо это прозвучало. - Надо вернуться на дорогу. Туда, где небо большое и никто не смотрит на тебя, как на строчку в списке.

Гномка кивнула, но тут же нахмурилась, и в её взгляде мелькнуло то самое упрямое выражение, которое появлялось каждый раз, когда желудок напоминал о себе.

-Вернуться‑то вернёмся, - проворчала она, поправляя ремешок сумки, - только на пустой желудок далеко не уйдёшь. Нам бы припасы пополнить. Хоть хлеба, хоть сыра, хоть тех же пирожков, если они тут не с опилками.

Я огляделся. На углу виднелась лавка с вывеской «Съестное без обмана» - надпись была кривоватой, буквы немного сползали вниз, но почему‑то от неё веяло честностью, как от человека, который не старается казаться лучше, чем он есть.

-Ладно, - вздохнул я. - Зайдём сюда. Возьмём самое простое. И побыстрее. А потом - обратно на тракт. Пусть столица остаётся себе столицей. Нам её нравы не по размеру.

Верна хмыкнула, но в её глазах мелькнуло облегчение, и она первой шагнула к двери, будто хотела поскорее укрыться от этого города хотя бы в тесном помещении.

-Вот это я понимаю, - сказала она, толкнув дверь. - План. Короткий и без лишних слов.

Внутри пахло хлебом, пряностями и чем‑то копчёным - запахом, который на секунду заставил забыть обо всех этих холодных взглядах и резких голосах. И пока Верна договаривалась с хозяйкой, я стоял у порога и думал: хорошо, что мы не остались в колледже. И ещё лучше, что не останемся в этом городе. Дорога впереди была пустой, но по ней хотя бы можно было идти, не чувствуя, что каждый встречный ждёт от тебя какой‑то ошибки, чтобы на неё указать.

Хозяйка лавки оказалась женщиной с лицом, будто вылепленным из одних углов: резкие скулы, прямой нос, взгляд, который сразу выхватывал главное. Она не улыбалась, но и не хмурилась - просто смотрела, будто решала, можно ли нам доверять хотя бы полбуханки хлеба.

-Чего надо? - спросила она без предисловий, вытирая руки о грубое полотенце, которое уже столько раз стирали, что оно стало почти серым.

Верна тут же шагнула вперёд, будто хотела заслонить меня этой своей деловой уверенностью.

-Нам бы в дорогу, - бодро сказала она. - Хлеб, сыр, что посуше да подольше хранится. И если есть вяленое мясо - хотя бы пару ломтиков.

Хозяйка чуть прищурилась, скользнула взглядом по нашим сумкам, по моим потёртым сапогам, по гномкиной шапочке, которая всё никак не хотела сидеть ровно, и задержалась на моём лице чуть дольше, чем нужно.

-В дорогу, значит, - протянула она, будто само слово было ей знакомо и не слишком нравилось. - Далеко?

-Не к столице, - быстро сказал я, сам не зная, зачем это добавил. - Наоборот. Прочь отсюда.

Она кивнула, будто именно это и хотела услышать, и в её глазах на мгновение мелькнуло что‑то похожее на уважение.

-Тогда вот что. - Она повернулась к полке, сняла круг плотного сыра, завёрнутый в льняную ткань, и постучала по нему костяшками пальцев, словно проверяя, не треснет ли. - Этот не испортится, если не держать его у костра. Хлеб возьму вчерашний - он сегодня уже не продажный, а в дороге только лучше: мягче станет. И вот... - она достала из ящика под прилавком свёрток, развязала бечёвку и показала тёмные полоски мяса. - Вяленая оленина. Не сладкая, не пряная, зато сытная.

Гномка потянулась было потрогать, но хозяйка мягко, но твёрдо отвела её руку.

-Сначала заплатите, потом трогайте, - сказала она спокойно, без обиды. - Тут не выставка.

Мы расплатились, хозяйка упаковала всё в холщовый мешок, туго перетянула верёвкой и протянула мне.

-Держи. И не ходи к столице, парень, - вдруг добавила она, уже почти отвернувшись, чтобы заняться другим делом. - Там сейчас не дороги, а ловушки. Каждый второй ищет, кого бы за поводок дёрнуть.

Я замер, сжимая мешок, и почувствовал, как грубая ткань врезается в пальцы.

-Откуда вы знаете? - спросил я тихо.

Она пожала плечами, не глядя на меня, и в этом движении было столько усталости, что мне вдруг стало её жаль.

-Знаю, потому что сама оттуда ушла. Двадцать лет назад. И до сих пор радуюсь, что ушла.

Верна молча взяла меня за рукав и потянула к выходу. На пороге я обернулся, но хозяйка уже стояла спиной, переставляя банки на полке так ровно, будто от этого зависела её жизнь.

Едва мы вышли на улицу, гномка выдохнула, будто всё это время сдерживала дыхание, и её плечи чуть опустились, словно сбросили невидимый груз.

-Ну, хоть еда нормальная, - пробормотала она, косясь на мешок. - И совет неплохой.

-Да уж, - хмыкнул я, но в груди всё ещё тянуло от слов хозяйки, как будто она сказала не просто предупреждение, а передала мне часть своей памяти. - Похоже, тут все знают, что столица - это очень «гостеприимное» место.

Мы свернули с торговой улицы на узкую тропу, которая вела прочь от города, к старому тракту. Здесь уже не было вывесок и фонтанов, только пыль, редкие кусты и дорога, убегающая за горизонт.

Чем дальше мы уходили, тем тише становилось вокруг. Исчезли резкие голоса, стук копыт, крики мальчишек. Остался только ветер, который шумел в траве, да скрип наших шагов по сухой земле.

-Знаешь, - тихо сказала Верна, когда город окончательно скрылся за холмом, - тут даже дышать легче.

Я улыбнулся и слегка подтолкнул ее в бок.

-Вот и пусть столица остаётся себе столицей, - сказал я. - А мы пойдём дальше, своей дорогой .

Верна хмыкнула, поправила шапочку, которая снова сползла, и бодро зашагала вперёд, будто дорога сама звала её.

-Тогда давай не стоять, - сказала она. - Дорога сама себя не пройдёт. А я уже чувствую, как этот сыр и хлеб зовут меня на привал.

Мы шли, и с каждым шагом город будто становился всё меньше не только в глазах, но и в мыслях.