Часть 4.

Тревога всё сильнее царапала мою душу — словно острые, безжалостные когти медленно, но неотвратимо впивались в неё, оставляя жгучие следы. С каждой минутой это чувство становилось острее, будто мир вокруг затаил дыхание, готовясь обрушить на меня какую‑то неведомую беду.

Судя по состоянию моей помощницы, дело и правда было неладно. Хотя, как обычно, внешне она ничем себя не выдала: ни дрожанием пальцев, ни поспешностью движений, ни даже взглядом, который вдруг стал бы чуть рассеянным или слишком пристальным. Её самообладание всегда поражало — она умела держать лицо даже тогда, когда внутри всё сжималось от страха или напряжения.

Но я‑то её знала. Знала так хорошо, что могла прочесть малейший сдвиг в её осанке, в едва уловимом изменении тембра голоса, в том, как она на секунду задерживала дыхание, прежде чем ответить. Мы были знакомы, можно сказать, с детства — прошли бок о бок столько мелких бурь и больших потрясений, что между нами давно установилась эта тихая, почти инстинктивная чуткость. И именно поэтому сейчас, глядя на её безупречную невозмутимость, я чувствовала тревогу ещё острее: ведь эта маска спокойствия означала, что она сознательно прячет от меня что‑то тяжёлое, не желая тревожить или, быть может, надеясь справиться сама.

Я ловила себя на том, что невольно всматриваюсь в неё чуть пристальнее обычного, пытаясь уловить ту самую едва заметную трещину в броне, по которой можно было бы понять, насколько всё серьёзно. И от того, что трещина никак не проявлялась, становилось только страшнее: будто опасность была настолько велика, что даже её стальная выдержка едва удерживала её внутри, не давая прорваться наружу ни единым жестом, ни единым словом.