Глава 6 Подвал

В два часа ночи хостел погрузился в тягучую тишину, которую нарушали только скрип половиц да редкий ветер за окном. Эмма лежала на койке, притворяясь спящей, и считала дыхание Калеба через стену — они договорились, что он подаст сигнал, когда все окончательно затихнут. Ровно в 2:15 она услышала два коротких стука по деревянной перегородке. Её сердце забилось быстрее, но она заставила себя двигаться медленно, бесшумно.

Она спустилась с койки, нащупала ботинки, завязала шнурки дрожащими пальцами. Кулон с вороном висел на шее — она не снимала его с той самой ночи. Под курткой лежал маленький диктофон, который она взяла из вещей матери, и фонарик. Никакого оружия — она не умела стрелять, а нож в кармане казался игрушкой против того, кто уже убил двоих.

Калеб ждал её у чёрного входа хостела. Он был в тёмной куртке, с пистолетом на поясе и компактным тактическим фонариком. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня.

— Ты уверена? — прошептал он, хотя вокруг никого не было. — Мы можем подождать остальных.

— Если мы подождём, он убьёт ещё одного, — ответила Эмма, застёгивая молнию. — Он дал нам два дня, но мы можем забрать инициативу. Он не ждёт нас сегодня.

— Или именно ждёт, — возразил Калеб, но уже двинулся вперёд, к тюремной стене, черневшей на фоне ночного неба.

Мэнсфилд спал. Фестиваль был отменён после вчерашнего происшествия, и город погрузился в тревожную дрёму. Полицейские машины дежурили у главных ворот, но Калеб знал обходной путь — через старый дренажный тоннель, который когда-то использовали для слива воды из тюремных подвалов. Он нашёл его на картах, которые Майя скачала из архивов.

Они пробрались через заросли кустарника к бетонному колодцу, прикрытому ржавой решёткой. Калеб поддел её монтировкой — решётка поддалась с тоскливым скрипом. Внутри было темно и пахло сыростью, гнилой листвой и ещё чем-то металлическим, знакомым с детства — запахом старой крови.

— Я первый, — сказал Калеб, включая фонарик. — Держись за мной.

Они спустились по скользким ступеням. Тоннель был узким — плечи касались стен, покрытых мхом и ржавчиной. Где-то капала вода, и эхо разносило звук, превращая его в далёкий барабанный бой. Эмма считала шаги — пятьдесят, сто, сто пятьдесят. Потом тоннель расширился, и они вышли в подземный уровень тюрьмы.

Здесь было холоднее, чем снаружи. Воздух застыл, как в холодильнике, и в нём витал запах плесени и старого бетона. Калеб осветил пространство — они оказались в коридоре с камерами, которые когда-то использовались для особо опасных заключённых. Ржавые решётки, облупившаяся краска, койки без матрасов. На стенах — надписи, оставленные узниками десятилетия назад.

— Он написал, что ждёт в подвале, — прошептала Эмма. — Но это не этот уровень. Это блок «С». Там было подземелье для смертников, ещё глубже. Дерек говорил, что там был тайный ход.

Калеб проверил карту на телефоне — сигнал пропал, но схема была загружена заранее.

— Второй поворот налево, потом лестница вниз. Там будет железная дверь. Если он запер её, нам придётся взламывать.

— У нас есть время до рассвета, — сказала Эмма. — Мы должны успеть до того, как его найдут остальные.

Они пошли по коридору. Шаги гулко разносились в пустоте. Эмма заметила на полу следы — свежие, чёткие. Мужские ботинки сорок третьего размера, судя по отпечатку. Следы вели в ту сторону, куда они направлялись.

— Он здесь был, — показала она. — Недавно.

Калеб нахмурился:

— Может, он ждёт нас.

— Или он ушёл, оставив ловушку.

Они подошли к железной двери. Она была приоткрыта, и из щели пробивался слабый свет — не электрический, а дрожащий, от свечи или керосиновой лампы. Калеб толкнул дверь — она подалась без скрипа, смазанная.

За ней открылось небольшое помещение — бывшая камера смертников, переделанная в подобие кабинета. Стол, стул, стеллаж с папками. На столе горела керосиновая лампа, и рядом лежала фотография. Эмма подошла ближе и увидела себя — снимок был сделан сегодня днём, когда она стояла у хостела. На обороте было написано: «Ты пришла. Я знал».

— Он следил за нами, — сказала она, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Он знал, что мы придём именно сюда.

Калеб осматривал комнату. На стеллаже лежали папки с именами — их родителей. Каждая была подписана: «Журналист. Судья. Прокурор. Полицейский. Секретарь. Типограф. Адвокат». Он открыл одну — там были копии писем, фотографии, даже билеты на самолёт, которые никто не использовал.

— Он собирал досье на всех, — сказал Калеб. — Двадцать лет.

Эмма взяла папку своей матери. Внутри была вырезка из газеты, где её мать писала о деле, и листок с пометкой: «Она была близка к разгадке. Я должен был остановить её». Но подпись была не Саймона — кто-то другой.

— Посмотри, — сказала она, показывая Калебу. — «Я должен был остановить её». Это не его почерк. Почерк другой — старше, более размашистый. Это кто-то из взрослых.

— Может, один из отцов, — предположил Калеб. — Кто-то из семерых знал правду и пытался её скрыть.

Внезапно они услышали шаги за дверью. Калеб выключил фонарик, и они замерли в темноте, освещённые только керосиновой лампой. Шаги приближались, медленные, уверенные. Эмма сжала кулон и отступила к стене.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина — не Саймон, а Дерек, журналист. Он был бледен, в куртке, на которой виднелись следы грязи, и тяжело дышал.

— Вы здесь, — сказал он с облегчением. — Я искал вас. Я знаю, где Саймон. Он был здесь час назад. Он оставил это для вас.

Он протянул конверт. Эмма взяла его, разорвала — внутри был ключ и записка: «Откройте сейф в музее. Там правда. Ключ — от моего старого шкафчика. Я хочу, чтобы вы знали всё до того, как я приду за вами».

— Он даёт нам ключ? — удивился Калеб. — Зачем?

— Потому что он хочет, чтобы мы поняли его мотив, — сказала Эмма. — Он не просто убийца. Он хочет, чтобы мы знали, почему он это делает. Чтобы мы судили его по справедливости.

Дерек шагнул в комнату:

— Я знаю, где музей. Я проведу вас. Но у нас мало времени — он сказал, что будет здесь завтра в полночь. У нас есть всего несколько часов, чтобы опередить его.

— Или он специально дал нам время, чтобы мы попали в ловушку, — заметил Калеб.

— Возможно, — согласился Дерек. — Но это единственный шанс.

Они вышли из камеры и направились к выходу через главный коридор. Когда они проходили мимо блока «С», Эмма заметила что-то на стене — новое граффити, сделанное свежей краской: «Ты ближе, чем думаешь. Смотри вокруг».

Она остановилась, оглянулась. В конце коридора, в темноте, ей показалась фигура — высокая, в чёрном плаще. Она моргнула — фигура исчезла.

— Он здесь, — прошептала она. — Он наблюдает за нами.

Калеб схватил её за руку:

— Не оборачивайся. Просто иди.

Они вышли на поверхность через служебный выход, который Дерек знал. Ночной воздух ударил в лицо свежестью. Эмма сунула ключ в карман и посмотрела на музей — тот находился в старом здании тюремной администрации, в двух кварталах от них.

— Мы идём туда, — сказала она. — Я хочу знать правду.

Они двинулись вперёд. Эмма не знала, что в этот момент кто-то в темноте снимает их на телефон — и через минуту это видео появится на анонимном канале в интернете с подписью: «Четвёртая жертва будет сегодня. Смотрите на них в последний раз».

Но они об этом не узнали.

Они подошли к музею. Дерек открыл дверь своим старым ключом. Внутри было темно, пахло старым деревом и бумагой. Эмма включила фонарик и направилась к шкафчикам, которые стояли вдоль стены. Она нашла нужный номер — 13, как камера Мартинеса. Вставила ключ, повернула.

Внутри лежала папка с надписью «Истина». Она открыла её.

Там было письмо, написанное от руки. Она начала читать, и её руки задрожали.

«Я, Элиас Коул (Саймон Флетчер), заявляю, что мои родители не были убийцами. Их убили, чтобы скрыть правду. Настоящий убийца — тот, кто сидит в зале суда на фотографии. Судья Бартлетт. Он убил Фрэнка Мартинеса, потому что Мартинес знал о его коррупции. Остальные семеро прикрыли его. Я мщу за отца, который умер, пытаясь остановить Бартлетта. И теперь я должен наказать детей тех, кто молчал. Я не хочу убивать их, но они — часть лжи. Я даю им шанс узнать правду. Но если они откажутся — я сотру их, как стёр их родителей».

Эмма подняла голову, и на лице Калеба увидела отражение собственного ужаса.

— Это не Саймон убил наших родителей, — сказала она. — Это судья Бартлетт. Отец Лиама.

Она посмотрела на часы. Было 4 утра. До рассвета оставалось два часа. До полночи — двадцать часов.

И кто-то из их группы спал в хостеле, не зная, что его собственный отец был убийцей.