Глава 24. Даниил

   Годы шли, как песок сквозь пальцы. Даниил давно перестал считать дни, месяцы и годы - они слились в единое течение времени, отмеренное восходами и закатами, рождением ягнят и сбором урожая. Он стал седым, как и сам Авраам, и морщины избороздили его лицо, словно трещины на высохшей земле. Но в глазах его горел свет, которого не было у него в прежней жизни - свет спокойной уверенности и глубокой, нерушимой веры.

   Исаак жил с Ревеккой, жизнь их была прекрасна, и они были счастливы. Одно омрачало их жизнь. Ревекка не могла родить ребёнка, ибо была не-плодна. Они жили в стане Авраама, и был мир и благоденствие в их роде.

   Десять лет пролетели как один год.

Даниил пас скот уходя в горы на месяцы, чтобы не обременять своим присутствием Авраама и Исаака. Он понимал, что им нужно быть вместе, а он пришелец, не должен отнимать внимание отца на себя, ибо Исаак был сыном обетования и они должны были оставить после себя память, которая будет записана в Книги жизни, и он понимал, что ему в ней не место.

    Как-то раз вечером, когда вечерняя заря окрасила Запад, Даниил стоял у шатра и смотрел на заходящее солнце. К нему подошёл Авраам, опираясь на посох и стал рядом, смотря туда же, куда смотрел Даниил. Оба молчали, провожая дневное светило на покой. 

    Прошло несколько минут, а Авраам и Даниил так и стояли у входа в большой шатер, наблюдая, как закатное солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в глубокие пурпурные и золотистые тона. Воздух был наполнен запахом разогретой за день земли, сухой травы и далеким блеянием овец, возвращающихся с пастбища. Авраам, чья борода давно была белая, а лицо изрезали морщины долгих лет странствий и размышлений, тяжело опирался на посох. Он смотрел на Даниила с особым выражением - в его глазах читалась и отцовская нежность, и глубокая забота, и тревога человека, который хочет оставить после себя правильный порядок.

   - Даниил, сын мой, - начал Авраам голосом, в котором слышалась усталость и одновременно сила человека, привыкшего говорить с Богом. - Посмотри на меня. Я стар. И я много думал о том, что будет после меня. Господь благословил меня землей, стадами, серебром и медью. Но есть одна тяжесть на моем сердце, и я хочу разделить ее с тобой. Ты уже не мальчик, тебе пятьдесят четыре года. Ты был верен мне столько лет, что я считаю тебя сыном. И как отец, я хочу обеспечить твое будущее.

   Авраам замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил, жестом указав на горизонт, где темнели силуэты пасущихся стад:

   - Я хочу передать тебе отару овец - сто голов, самых лучших, что пасутся у дальних колодцев. Они плодовиты и здоровы, и ты сможешь приумножить их. Но этого мало. Я хочу, чтобы ты женился. Вокруг нас много дочерей нашего стана, и среди них есть Мария, дочь Исайи и ты возьмешь ее в жены. Тогда твой род продолжится, и дети твои унаследуют землю. Я хочу подарить тебе десять рабов и пять служанок, обученных ткать, доить и ставить шатры. Я дам тебе десять верблюдов и двадцать ослов для торговли. И еще - пятьдесят сиклей серебра и двадцать мер ячменя, чтобы засеять поле и кормить свой дом. Ты станешь самостоятельным хозяином, будешь жить в своем шатре, пасти свои стада, и имя твое будет почитаемо среди народов. Отделись от меня, поставь свой стан на востоке, у источника, и благословение Божие да будет с тобою.

   Голос Авраама звучал убедительно, но в нем слышалась и легкая мольба - он действительно хотел добра этому человеку, который был ему дороже многих кровных родственников. Он ждал ответа, и в глазах его теплилась надежда.

   Даниил опустил голову и несколько мгновений молчал, глядя себе под ноги, на выжженную солнцем землю. Когда же он поднял глаза, в них не было ни алчности, ни колебания - только спокойная твердость человека, который давно сделал свой выбор и не намерен отступать.

   - Господин мой Авраам, - начал Даниил, и голос его был мягок, но решителен. - Ты говоришь со мною как отец с сыном, и я благодарю тебя за это от всего сердца. Ты предлагаешь мне богатство, жену, рабов, землю - все, о чем только может мечтать человек. Но я не могу принять твоего дара. И вот почему.

   Даниил глубоко вздохнул и продолжал, глядя прямо в глаза старцу:

   - У меня есть жена. Она осталась там, в земле, которую я оставил не по своей воле, а по воле Всевышнего. Я не видел ее много лет, но Бог во сне открыл мне, что она жива и дети мои растут и под Его защитой. Они там, в далекой стране, но они есть. И я не могу взять другую жену. Это будет неправильно перед Богом, которому мы служим. Он соединил меня с одною женщиной, и пусть я не живу с нею сейчас, я храню верность моему союзу перед Всевышним. Если я возьму Марию, я предам свой завет с Богом. Не проси меня об этом, отец.

   Авраам хотел что-то сказать, но Даниил мягко поднял руку и продолжил:

   - И хозяйство мне не нужно. Ты говоришь об отарах, о верблюдах, о серебре - но все это должно перейти Исааку. Исаак - твой сын от Сарры, тот, кого Бог обещал тебе. Ему принадлежит наследство, ему земля, ему благословение. Я же не хочу отнимать то, что предназначено ему от Господа. Мне хватает того, что я имею: ты кормишь меня, даешь мне кров, одежду. Я сыт, одет, в безопасности. Что еще нужно человеку, кроме хлеба насущного и мира в сердце?

  Даниил сделал шаг вперед и положил руку на плечо Авраама - жест, который он редко позволял себе, но сейчас время требовало близости:

   - Я буду работать у тебя как сын, господин мой. Но я не отделюсь от тебя. Я не поставлю свой шатер в стороне. Я останусь здесь, рядом с тобою, в твоем стане. Я буду пасти твоих овец и сторожить твоих верблюдов не за долю, а из любви. Я буду подавать тебе воду в зной и подбрасывать хворост в костер в холодную ночь. Я буду с тобою до самого твоего последнего дня. А когда Господь призовет тебя к Себе, я схороню тебя с честью и буду беречь твою память. Мне не нужно наследства, отец. Мне нужно лишь быть рядом с тобою и служить тебе. Это мой удел, и я принимаю его с радостью.

   Наступила долгая тишина. Ветер шевелил полог шатра, где-то вдалеке закричал осел, и в этом вечернем покое слова Даниила повисли в воздухе как молитва.

   Авраам молчал долго. Он смотрел на Даниила, и в его глазах медленно таяло напряжение, уступая место чему-то глубокому и теплому. Наконец старец вздохнул, и на его лице появилась улыбка - та редкая улыбка, которая озаряла его лицо, когда он слышал голос Бога.

   - Ты мудр, Даниил, мудрее многих старцев. Ты понял то, что многие ищут долгие годы: что наследство не в овцах и серебре, а в верности и любви. Бог благословил меня, послав мне такого сына, как ты. Да будет по слову твоему. Останься со мной. Хозяйство моё - твоё, не по разделу, а по общей жизни. И пусть Бог, Которому мы служим, благословит твою жену и детей вдали и даст тебе свидеться с ними в своё время.

   Даниил сидел у догорающего костра, глядя, как последние угли тлеют, покрываясь пеплом. Ночь была тихой, только где-то вдалеке перекликались шакалы, да ветер едва шевелил полог шатра. Он думал о разговоре с Авраамом, который состоялся три дня назад, и о том, как глубоко тронуло его сердце внимание старца. Авраам, этот великий человек, которого Бог избрал для великой цели, сидел с ним, простым пастухом, и говорил о его счастье, о его будущем, о его семье. Даниил чувствовал благодарность, которая переполняла его грудь, но в то же время в его душе жила тихая печаль.

   Он закрыл глаза, и перед ним встали лица тех, кого он не видел уже много лет. Жена его, Вика, с её мягкими руками и тихим голосом, который пел детям колыбельные в годы их брака. Сын, Максим, которому сейчас должно быть уже лет семнадцать, высокий и сильный, наверное, похожий на него самого в молодости. И дочь Даша, которую он видел последний раз, когда она была совсем крошкой. Они остались там, в далекой России, в маленькой деревне у леса, где снег лежит по полгода, а река замерзает так, что по ней можно ходить пешком. Он помнил запах русской печи, скрип половиц, иней на окнах по утрам.

   Но время шло. Годы превратились в десятилетия. Он оказался здесь, в земле Ханаанской, среди шатров и овец, под жарким солнцем, которое так непохоже на холодное северное небо его родины. И вот теперь Авраам, этот добрый старик, предлагает ему всё: богатство, дом, новую семью. Он хочет, чтобы Даниил начал новую жизнь, забыл прошлое, прижился здесь, пустил корни. И Даниил знал, что Авраам делает это от чистого сердца, от любви, которую он к нему питает. Он видел, как старец смотрит на него - с надеждой, с заботой, с желанием устроить его судьбу.

   И Даниил был благодарен. Он чувствовал эту благодарность каждой клеткой своего тела. "Господин мой, - думал он, глядя на звезды, которые здесь, в пустыне, казались такими близкими, - ты не знаешь всей моей истории. Ты не знаешь, как я люблю тех, кого оставил. Ты не знаешь, как я молюсь за них каждую ночь, как я прошу Всевышнего хранить их и беречь".

   Он знал, что Авраам прав: ему уже пятьдесят четыре года, и если он не начнет новую жизнь сейчас, то, возможно, уже никогда не начнет. Старец хотел для него мира, покоя, дома. Но Даниил не мог забыть. Он не мог просто так взять и вычеркнуть из сердца жену, которая ждала его, детей, которые, возможно, до сих пор помнили отца. Он не мог предать их даже ради самого щедрого дара, даже ради любви Авраама.

   И было в этом что-то большее, чем просто тоска по прошлому. Даниил верил, что Всевышний, Тот Самый Бог, которому он молился вместе с Авраамом, не оставил его семью. Он чувствовал это в глубине своего сердца - тихое, но неопровержимое знание, что там, за тысячи километров, и в далёком будущем, в холодной русской деревне, Господь простирает Свою руку над его женой и детьми. Может быть, им трудно. Но они живы. Он знал это. Он чувствовал это. И если Бог хранит их, то и он, Даниил, должен хранить им верность. Не только телом - он не мог вернуться к ним - но сердцем и духом. Он должен оставаться их мужем и отцом в своем сердце, в своих молитвах, в своей верности перед Богом.

   Он вспомнил, как Авраам говорил ему о Марии, о том, что она будет хорошей женой, как она родит ему детей, как его род продолжится на этой земле. Она была красивая и молодая девушка, Даниил знал её. И любой парень был бы рад стать её мужем. И Даниил понимал, что старец видит это как благословение. Но для самого Даниила мысль о том, чтобы взять другую женщину, казалась почти святотатством. "Как я могу, - думал он, - стоять перед Богом и говорить, что я люблю Его, если я предам ту, которую Он дал мне в юности? Как я могу называть себя праведным, если забуду о детях, которых Он даровал мне?" Нет, это было невозможно. Он скорее останется один до конца своих дней, чем осквернит свой брак, заключенный перед лицом Всевышнего.

   Благодарность к Аврааму не угасала в нем, но она соседствовала с твердой решимостью. Он был благодарен за то, что старец видит в нем достоинство наследника, за то, что предлагает ему не просто рабскую долю, а долю сына. Но он не мог принять этот дар. Его путь был другим. Его корни остались там, в России, и хотя тело его здесь, в пустыне, душа его разделена между этим станом и той далекой деревней, где, как он верил, его всё еще ждут.

   Он поднял голову к небу. Звезды мерцали холодным светом.

   - Господь, - прошептал он, - Ты знаешь мое сердце. Ты знаешь, что я люблю их. Храни их. Дай им сил. И дай мне сил оставаться верным им в моем сердце, как я верен Тебе.

   Он почувствовал, как тепло разлилось в его груди, как будто ответ пришел не в словах, а в ощущении покоя. Всевышний слышал его. Он всегда слышал.

   Даниил встал, подбросил в костер несколько веток, и огонь вспыхнул с новой силой, осветив его лицо. Он знал, что завтра он снова пойдет к Аврааму, снова будет работать в стане, снова будет рядом с Исааком. Он останется здесь, будет служить им до конца. Но он сохранит свою верность. Он сохранит свою семью в своем сердце. И он будет ждать - не зная, чего, может быть, чуда, может быть, вести, может быть, того дня, когда Господь скажет ему: "Иди, теперь время пришло". А пока он был здесь. И этого было достаточно.

   Даниил вернулся из похода в горы, где пас скот целых три месяца. Он устал, загорел, одежда его выцвела и поистрепалась от горных ветров и солнца, но в глазах горел ровный, спокойный свет человека, привыкшего к долгому одиночеству и тишине. Едва он показался у входа в стан, как Исаак, сидевший у шатра и чинивший ременную упряжь, вскочил и бросился ему навстречу.

   - Даниил! - воскликнул Исаак, и лицо его озарилось искренней радостью. Он обнял Даниила, хлопнул его по плечу, отступил на шаг и оглядел с головы до ног. - Наконец-то ты вернулся. Три месяца - это долгий срок. Я каждый вечер выходил смотреть на дорогу, не появится ли твоя фигура на горизонте.

   Даниил улыбнулся, и усталость на его лице смягчилась.

   - Здравствуй, Исаак. Я тоже скучал по стану и по вам. Горы - место суровое, но красивое. Там есть на что посмотреть и о чем подумать. Но дом есть дом.

   Они прошли к костру, и Исаак велел слугам принести воды, хлеба и сушеных фиников. Даниил сел, с наслаждением вытянул ноги и начал рассказывать о походе: о том, как на горных пастбищах трава сочная и густая, как овцы поправились и принесли хороший приплод, как он встретил отшельника у источника, который говорил о Боге.

   Исаак слушал с жадностью, задавал вопросы, смеялся, когда Даниил рассказывал, как один упрямый баран три дня водил его за собой по ущельям. Они говорили о новостях в стане: у одной из служанок родился сын, старый колодец обвалился, но его уже отстроили заново, шатры починили после бури, которая прошла месяц назад.

   Авраам тоже вышел встречать Даниила. Он обнял его молча, крепко, как обнимают тех, чье возвращение ждали с болью в сердце. В глазах старца стояла влага, но он не проронил ни слова, только кивнул и положил руку на голову Даниила, благословляя его.

   Так прошло три дня. Даниил отдохнул, выспался, поел досыта, починил одежду и снова вошел в привычный ритм жизни стана. Он помогал Исааку с делами, навещал больных, проверял загоны.

   На третий день, когда вечер уже опустился на землю и звезды начали зажигаться одна за другой, Авраам подошел к Даниилу, который сидел у дальнего костра в одиночестве, перебирая в руках кусок ремня и глядя на огонь. Авраам тяжело опустился рядом на землю, опираясь на посох, и некоторое время молчал, глядя в пламя. Потом он повернулся к Даниилу, и в его глазах было то выражение, которое Даниил знал: смесь тревоги, решимости и любви.

   - Сын мой, - тихо сказал Авраам. - У меня есть разговор к тебе.

   Даниил отложил ремень и повернулся к старцу всем корпусом, готовый слушать.

   - Я слушаю тебя, отец. Ты знаешь, что я всегда готов внимать твоим словам.

   Авраам помолчал, собираясь с мыслями. Огонь костра бросал тени на его морщинистое лицо, и Даниил вдруг остро почувствовал, как стар стал этот человек, как много лет легло на его плечи.

   - Ты знаешь, Даниил, что я люблю тебя как сына, - начал Авраам медленно, каждое слово он будто взвешивал на ладони, прежде чем произнести. - Исаак тоже любит тебя. Ты стал частью нашей семьи, частью этого стана. Но я старею. Дни мои сочтены, и я чувствую, что скоро Господь призовет меня к Себе. Исааку предстоит стать главой рода, но он нуждается в опоре рядом с собой. Ему уже пятьдесят пять лет. Но Ревекка до сих пор не родила ему наследника. Я верю, что это произойдёт, потому что Всевышний обещал. Да я и сам стал отцом в сто лет. Я никогда не сомневался в обещаниях Божиих.

   Авраам повернулся и посмотрел Даниилу прямо в глаза. В его взгляде была мольба и твердость одновременно.

    - Я хочу, чтобы ты поклялся мне. Поклялся перед Богом, что после моей смерти ты останешься с Исааком. Что ты будешь его братом, его советником, его опорой. Что ты не оставишь его, не уйдешь в другие земли, не отделишься от него, как ты не отделился от меня. Обещай мне это, и я умру спокойно.

   Даниил не ответил сразу. Он опустил голову, глядя на огонь, и думал. В голове проносились воспоминания: годы, проведенные с Авраамом, их разговоры, их совместные молитвы, долгие переходы через пустыню, опасности, радости и потери. Потом он поднял голову, и в его глазах блестели слезы, которые он не пытался скрыть.

   - Отец, - сказал он тихо, но твердо. - Я уже дал тебе это слово однажды, когда ты предлагал мне наследство и жену. Я сказал тогда: я буду с тобой до самой твоей смерти. И я сдержал это слово. Теперь ты просишь меня остаться с Исааком. Я даю тебе эту клятву. Перед Богом, перед тобой, перед всеми свидетелями, которые есть и которых нет, - я клянусь, что останусь с Исааком. Я буду ему братом, советником, опорой. Я не оставлю его в беде, не предам, не уйду в другие земли. Я останусь в этом стане до конца своих дней, если на то будет воля Божья. Ты можешь уйти с миром, зная, что дом твой не рухнет, что сын твой не останется один.

   Авраам слушал, и лицо его медленно светлело. Глубокий вздох вырвался из его груди - вздох облегчения и благодарности. Он протянул свою сухую, морщинистую руку и положил ее на голову Даниила.

   - Благословен ты, Даниил, сын мой по духу, а не по крови. Да благословит тебя Господь, Бог Авраама и Исаака. Да даст Он тебе долголетие, мудрость и мир в сердце. Да умножит Он семя твое и сделает имя твое великим в потомках.

    Они сидели у костра до глубокой ночи, пока звезды не закружили в своем вечном хороводе, и говорили о жизни, о смерти, о Боге и о том, что остается после человека, когда его уже нет на этой земле. И когда Авраам наконец поднялся, чтобы уйти в шатер, Даниил остался сидеть у огня, глядя в небо и чувствуя, как клятва, которую он только что дал, ложится на его сердце легким, но прочным грузом.

   Он знал: он сдержит это слово. Как сдержал все предыдущие. Потому что для него слово, данное Аврааму, было словом, данным Богу.

   Годы текли, как вода в иссохшем русле после редкого дождя - медленно, но неумолимо. Авраам слабел и старел. Время, этот неумолимый пастырь, брало своё, и каждый новый день оставлял на его лице всё более глубокие борозды. Кожа его стала тонкой, как пергамент, и покрылась коричневыми пятнами. Когда-то могучие руки, которые держали посох и меч, теперь дрожали от малейшего усилия. Но дух его оставался крепок, и глаза, хотя и потускнели от старости, всё ещё хранили тот внутренний свет, который делал его великим перед Богом и людьми.

   Хеттура, которую Авраам взял в жёны после смерти Сарры, родила ему ещё сыновей. Их было шестеро - Зимран, Иокшан, Медан, Мадиан, Ишбак и Шуах. Они росли в стане, и казалось, что род Авраама будет множиться бесконечно. Но Авраам помнил слово, которое сказал ему Всевышний: только в Исааке продолжится его род, только через него придёт обетование, которое сделает потомков Авраама многочисленными, как звёзды на небе и как песок на берегу моря.

   И когда Авраам состарился окончательно, когда силы оставили его и он понял, что дни его сочтены, он призвал к себе всех сыновей от Хеттуры. Они стояли перед ним - здоровые, сильные, полные жизни юноши, - и смотрели на отца с почтением. Авраам велел принести дары: серебро, золото, скот, одежды, рабов и рабынь. И он дал каждому из них щедрое благословение и богатство, достаточное, чтобы начать новую жизнь. Он обнял каждого, возложил руки на их головы и молился о них. А потом он отослал их от Исаака в разные земли - на восток, на юг, в пустыню, к границам Египта и Аравии.

   Они ушли, и каждый основал свой род, свой стан, своё племя. И хотя они не были наследниками обетования, они были благословлены и стали отцами многих народов.

   Сам Авраам остался в своём шатре с Исааком. Он больше не выходил из него так часто, как раньше. Иногда проходили дни, а то и недели, прежде чем он решался выйти на свежий воздух. И всегда, когда он покидал шатёр, он опирался на плечо Даниила или Исаака. Они поддерживали его с обеих сторон, и он шёл медленно, мелкими шагами, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы перевести дух. Волосы его стали совершенно белыми, как снег на вершинах гор, и тонкими, как паутина. Глаза его притупились - он уже плохо видел лица тех, кто стоял рядом, и часто путал голоса. Но он никогда не путал своих близких сердцем. Он чувствовал их присутствие, и когда Даниил или Исаак брали его за руку, он сжимал их пальцы с той нежностью, которая сильнее всякого зрения.

   Однажды вечером Авраам, уже совсем древний, ослабевший телом, но твердый духом, позвал Даниила к себе. Старец сидел на циновке, и лицо его было озарено внутренним светом.

   - Даниил, сын мой, - начал он тихо. - Я чувствую, что время мое на исходе. Бог зовет меня домой. Но прежде, чем я уйду, я хочу открыть тебе то, что показал мне Всевышний в видениях.

   Он рассказал Даниилу о пророчествах, которые простирались далеко в будущее: о великих царствах, что восстанут и падут, о рассеянии народа Изра-иля и его возвращении, о Мессии, который родится от семени Исаака и принесет спасение миру. Даниил внимал, затаив дыхание, ибо слышал не просто слова - он слышал голос вечности.

   - Ты, Даниил, - продолжал Авраам, - пришел из другого времени. Ты видел мир, который еще не родился. Но теперь ты знаешь главное: Бог не меняется. Он был, есть и будет. Он верен Своим обещаниям даже через тысячу лет. Доверяй Ему, как доверял я.

   - Отец, - ответил Даниил, и голос его дрогнул. - Я научился у тебя главному: не просто верить, а жить верой. Я научился слушаться, даже когда не понимаю. Я научился надеяться, когда надежды нет. Я больше не тот человек, что боялся будущего и цеплялся за прошлое. Ты подарил мне Бога.

   Авраам улыбнулся, и на глазах его блеснули слезы.

   - Тогда ты готов. Готов вернуться.

   Даниил вздрогнул. За долгие годы он почти забыл, откуда пришел. Мир бетона, машин и экранов казался теперь далеким, почти нереальным сном. Но здесь была его жизнь. Здесь были его друзья, его учитель, его семья.

   - Но я не хочу уходить, - прошептал он.

   - Не ты выбираешь, сын мой, - мягко сказал Авраам. - Но знай: время, прожитое здесь, не исчезнет. Оно останется в твоем сердце навсегда. И когда ты проснешься в своем мире, ты будешь другим.

   Той же ночью Даниил не мог уснуть. Он вышел из шатра и долго смотрел на звезды, те самые звезды, что Бог обещал Аврааму умножить как песок морской. Он вспоминал лица, голоса, запахи этой земли. Вспоминал, как пахло хлебом, испеченным Хеттурой, как смеялся Исаак, когда впервые увидел Ревекку, как плакал Авраам, когда приносил в жертву свою веру на горе Мориа.

   Самым главным в его жизни оставалась молитва. Авраам молился непрестанно. Это была не просто привычка - это было его дыхание. Утром, когда солнце только поднималось над горизонтом, он благодарил Бога за новый день. В полдень, когда жара становилась невыносимой, он просил у Господа милости для всех живущих. Вечером, когда закат окрашивал небо в пурпур и золото, он возносил хвалу за всё, что было дано ему в жизни. И ночью, когда стан затихал и только звёзды свидетельствовали молитвы праведника, он шептал слова, которые знал наизусть, пел псалмы и благословения, которые он выучил за долгую жизнь.

   Когда Авраам ослаб настолько, что не мог уже вставать с постели, он не перестал молиться. Он лежал на циновке, укрытый верблюжьей шерстью, и его иссохшие губы шевелились в беззвучной молитве. Даниил часто сидел рядом с ним. Он приносил воду, смачивал губы старца, поправлял одеяло и слушал - не слова, которые уже нельзя было разобрать, а само дыхание молитвы, которое исходило от этого умирающего в прошлом великана. Исаак тоже приходил каждый день. Он садился у изголовья отца, брал его за руку и сидел так часами, чувствуя тепло его ладони, которое медленно угасало.

   - Господь, - шептал Авраам в один из таких вечеров, когда закатный свет проникал в шатёр и освещал его лицо, - благослови Исаака. Благослови Даниила. Благослови всех, кто живёт в этом стане. Я старался служить Тебе всем сердцем. Прими меня в обители Твои.

   Он молился не только за себя. Он молился за всех. За каждого раба и рабыню в стане, за каждую овцу в отаре, за каждый колодец, из которого пили его люди. Он молился за Агарь и Измаила, которые ушли в пустыню и основали свой род. Он молился за сыновей Хеттуры, которые рассеялись по землям Востока. Он обнимал своей молитвой весь мир, который знал и который не знал, ибо верил, что Бог слышит каждое слово.

   В последние дни, когда Авраам уже почти не мог говорить, Даниил заметил, что губы старца продолжают шевелиться. Он наклонился ближе и услышал едва различимый шёпот:

   - Шма, кульхем… Адонай Элохейну, Адонай Эхад… Барух шем квод малхуто леолам ваэд.

   Это была молитва, которую он знал с того момента, когда познал Всевышнего, молитва, которую он передал своим детям, молитва, которая стала его последним словом. Даниил сжал руку старца и почувствовал, как та дрожит.

   Исаак вошёл в шатёр. Он посмотрел на отца, потом на Даниила, и оба они поняли, что час близок. Они стояли по обе стороны от постели, молчаливые и скорбные, но не стенающие - ибо знали, что Авраам уходит к Богу, Которого он любил всем сердцем, всей душой и всей крепостью своей. Они остались с ним до самого конца, и когда последний вздох вышел из груди патриарха, они не заплакали. Они закрыли его глаза, сложили его руки на груди и опустились на колени, чтобы вознести последнюю молитву за человека, который был для них больше, чем отцом, - он был примером веры, любви и преданности, который они пронесут через всю свою жизнь.