Глава 13 - Третий день

Третий день.

Я не могла сидеть в мастерской. Стены давили. Воздух был тяжёлый. Я чувствовала его — запах. Запах вампира. Запах страха. Запах чего-то, что ещё не случилось.

Утром я написала Максиму: «Мне нужно проветриться. Одна. Не волнуйся».

Он ответил: «Хорошо. Но будь осторожна».

Я оделась. Тепло. Снежка осталась на подоконнике. Она не слышала, как я ухожу. Она спала.

Я поехала в Стрельну.

Стрельна — не Ломоносов. Ближе. Но всё равно — окраина. Пусто. Зима. Снег. Дворец. Парк. Море. Я шла по аллее. Долго. Медленно. Дышала. Пыталась думать о чём-то другом. О чём угодно. О ткани. О заказах. О подругах. О Максиме. О его руках. О его глазах. О том, как он держал меня за руку.

Я не думала о Валентине. Не хотела. Но он был. В каждом шаге. В каждом вдохе. В каждом порыве ветра.

Я дошла до дворца. Посмотрела на него. Старый. Красивый. Пустой. Как я. Я пошла дальше. К парку. К пруду. К чему-то, что было дальше.

Парк был пустой. Никого. Только снег. Только деревья. Только тишина.

Я остановилась. У пруда. Посмотрела на воду. Замёрзшую. Серую. Как небо. Как стены. Как всё вокруг.

Я не услышала, как он подошёл.

— Кристя.

Голос. Тихий. Спокойный. Он.

Я обернулась.

Он стоял в двух шагах. Высокий. В тёмном пальто. Бледный. Слишком бледный. Он улыбался. Но не так, как раньше. Не игра. Не насмешка. Что-то другое. Что-то голодное. Настоящее.

— Ты ушла, — сказал он. — Ушла от него. От Виктора. От его территории. От его защиты.

Я сделала шаг назад. Пятка попала в снег. Я не упала. Не могла. Ноги были ватные.

— Как ты меня нашёл?

— Я всегда нахожу. — Он сделал шаг ко мне. — Я же говорил. Я всегда нахожу.

— Что тебе нужно?

— Тебя. — Он посмотрел на меня. — Я голоден, Кристя. Я очень голоден. Я не пил с того дня. С того дня, как он меня прогнал. Я не пил. Я ждал. Тебя.

— Не подходи.

— Подойду.

Он сделал ещё шаг. Я сделала ещё один назад. Спина упёрлась в дерево. Я не помнила, как оказалась у дерева. Я не помнила ничего.

— Валентин, — сказала я. — Не надо.

— Надо. — Он подошёл. Вплотную. — Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что такое голод. Что такое — хотеть кого-то так сильно, что готов сойти с ума. Что готов убить. Что готов умереть.

— Ты не умрёшь.

— Умру. — Он посмотрел на меня. — Без тебя — умру. Медленно. Каждый день. Каждую ночь. Пока ты не будешь моей.

Он наклонился. К моей шее. Я чувствовала его дыхание. Холодное. Как лёд. Как смерть. Как что-то, что не должно касаться живых.

Он вдохнул. Глубоко. Медленно. Как тогда. Как всегда.

— Ты пахнешь, — прошептал он. — Как кровь на снегу. Я не могу это забыть. Я не хочу.

Он коснулся губами моей кожи. Там, где билась жилка. Я замерла. Не двигалась. Не могла.

— Нет, — сказала я.

Он не отстранился.

— Нет, — повторила я.

Он не слушал. Или не хотел слушать. Его губы приоткрылись. Я почувствовала, как что-то острое — зубы, клыки, что-то, чего у людей не бывает, — коснулось кожи.

И вошло.

Боль. Резкая. Глубокая. Как будто в меня вонзили нож. Я вскрикнула. Он прижал меня к дереву. Крепко. Слишком крепко. Я не могла вырваться. Я не могла…

Он пил.

Я чувствовала, как кровь уходит. Как силы уходят. Как всё уходит. Я чувствовала его губы. Его язык. Его голод. Он пил жадно. Как будто не пил годами. Как будто не пил никогда.

— Валентин, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он не остановился.

Я почувствовала, как его руки скользнули по мне. По плечам. По рукам. По талии. По бёдрам. Он отстранился от шеи. Посмотрел на меня. Глаза — тёмные. Голодные. Не только от крови. От чего-то другого.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Я хочу тебя всю. Не только кровь. Всю.

Он потянул за край моей куртки. Медленно. Как будто пробовал. Как будто запоминал.

— Нет, — сказала я. — Нет.

— Да. — Он улыбнулся. — Ты моя. Ты всегда была моей.

Он расстегнул молнию. Потянул куртку вниз. Я почувствовала холод. Не от снега. От него.

— Валентин…

Он не слушал.

Я теряла сознание. Медленно. Как будто засыпала. Как будто тонула. Кровь уходила. Силы уходили. Всё уходило.

Я видела его лицо. Последнее, что я видела. Бледное. Красивое. Голодное.

Потом — темнота.

Я очнулась.

Не сразу. Медленно. Как будто выплывала из воды. Тяжело. Больно.

Я лежала на чём-то твёрдом. На снегу. Или на камне. Или на чём-то, что было холодным.

Я открыла глаза.

Первое, что я увидела — небо. Серое. Питерское. Зимнее.

Второе — его.

Виктор.

Он стоял надо мной. Высокий. Тёмный. Бледный. Он смотрел на меня. Сверху вниз. Как всегда. Как на вещь. Как на проблему.

Но что-то было другое. В его глазах. Что-то, чего я не видела раньше. Не холод. Не расчёт. Что-то ещё.

— Вы живы, — сказал он.

Голос был ровный. Без эмоций. Но я слышала. Что-то. Под этим. Что-то, что он прятал.

— Что… — Я попыталась сесть. Не смогла. Слабость. Голова кружилась. — Что случилось?

— Валентин. — Он не двинулся. Не помог. Просто стоял. — Он пил вас. Долго. Я успел. Едва.

Я посмотрела на шею. Рукой. Пальцы наткнулись на что-то мокрое. Кровь. Моя кровь. Я посмотрела на пальцы. Красные. Как нить. Как рубашка.

— Где он?

— Ушёл. — Виктор посмотрел в сторону. — Когда я пришёл. Он ушёл.

— Почему?

— Потому что он знает, кто я. — Виктор снова посмотрел на меня. — И потому что он знает, что я сделаю, если он останется.

Я смотрела на него. На его лицо. На его глаза. На то, как он стоял. Прямо. Не двигаясь. Как статуя. Как что-то, что не должно существовать.

— Вы спасли меня, — сказала я.

— Нет. — Он покачал головой. — Я защищал свою территорию. Вы — часть этой территории. Пока вы здесь, Валентин будет приходить. А я не хочу, чтобы он приходил.

— Я не на вашей территории.

— Теперь — да. — Он посмотрел на меня. — Вы на моей земле. В Стрельне. Здесь всё — моё. Каждый камень. Каждое дерево. Каждый вдох.

Я молчала. Смотрела на него. На его лицо. На то, как он говорил. Холодно. Жёстко. Как всегда. Но что-то было другое. Что-то, чего я не могла понять.

— Почему вы пришли? — спросила я. — Если я — просто проблема. Если я — просто территория. Почему вы пришли?

Он молчал. Долго. Смотрел на меня. Потом отвернулся.

— Я не знаю, — сказал он.

Это было первое, что он сказал, чего не знал. Первое, что не было расчётом. Первое, что было — правдой.

Он наклонился. Поднял меня. На руки. Легко. Как будто я ничего не весила.

— Пойдёмте, — сказал он. — Вам нужно в тепло. И кровь. Много крови.

— Куда вы меня несёте?

— К себе. — Он посмотрел на меня. — В мой дом. В мой двор. Туда, где он не сможет вас достать.

— Я не хочу.

— Я не спрашиваю.

Он нёс меня. По парку. По аллее. К машине. Я не сопротивлялась. Не могла. Не хотела.

Я смотрела на его лицо. На его профиль. На то, как он шёл. Прямо. Не сгибаясь. Как будто ничто в мире не могло его остановить.

Он ненавидел меня. Он говорил это. Он не скрывал. Но он нёс меня. Он спасал меня. Он защищал меня.

Почему?

Я не знала.

Но я знала другое. Я знала, что теперь я — его. Не потому что он хотел. Не потому что он выбрал. А потому что он не мог иначе. Потому что что-то — что-то, чего он не понимал, чего не хотел, чего боялся — заставляло его идти за мной. Спасать меня. Нести меня.

Я закрыла глаза.

Я чувствовала его руки. Холодные. Крепкие. Надёжные.

Я чувствовала, как кровь всё ещё течёт по шее. Медленно. Тепло.

Я чувствовала, что жива.