Глава 16 - Первый заказ

Первое утро в доме Виктора началось с тишины.

Не той тишины, что в коммуналке — с капающим краном и сериалами Вали через стену. Не той, что в мастерской — с дождём и шумом Лиговского. Другая. Глубокая. Как будто дом дышал медленно. Как будто время здесь шло иначе.

Я лежала и слушала. Ничего. Только Снежка. Она спала рядом. Тёплая. Белая. Она не слышала тишину. Она вообще ничего не слышала.

Я встала. Умылась. Оделась. Вышла в коридор.

Он ждал внизу. В холле. У окна. Как всегда. Как будто он никогда не уходил. Как будто он стоял там всю ночь.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

— Завтрак на кухне. Вторая дверь налево.

— Спасибо.

Я не пошла на кухню. Я стояла. Смотрела на него. На его лицо. На его глаза. На то, как он стоял. Прямо. Не двигаясь.

— Виктор.

— Да.

— Мне нужно позвонить. Одному человеку. Он будет волноваться.

Он посмотрел на меня. Долго. Изучающе. Как будто решал — разрешить или нет. Потом кивнул.

— Звоните.

Я вышла во двор.

Холодно. Снег. Тот самый двор. Глухой. Тёмный. С аркой, которой нет на карте. Я стояла посреди. Смотрела на стены. На окна. На небо — узкую полоску между крышами.

Я достала телефон. Набрала номер.

Он взял на первом гудке.

— Кристина? — Голос был встревоженный. — Ты где? Я звонил. Три раза. Ты не брала.

— Максим. — Я сглотнула. — Я в порядке. Правда. Я… я переехала.

— Переехала? Куда?

— Временно. — Я посмотрела на окна. На тёмные стёкла. На что-то, что смотрело оттуда. — К одному человеку. Он… он помогает мне. С защитой.

Молчание. Долгое.

— С защитой от кого?

— Я не могу сказать. Пока. — Я закрыла глаза. — Просто поверь мне. Я в безопасности. Я не одна. Со мной Снежка.

— Кристина…

— Максим, пожалуйста. — Я сжала телефон. — Я не могу объяснить. Не сейчас. Но я в порядке. Я работаю. Я живу. Я…

— Ты в его доме? — спросил он.

Я замолчала.

— Ты в доме того, кто владеет мастерской? — спросил он. — Вельского?

— Откуда ты знаешь?

— Я видел его. — Голос был ровный. Но я слышала. Что-то. Под этим. — Однажды. Ночью. Он шёл по двору. Мимо моей машины. Я запомнил.

— Максим…

— Я приеду, — сказал он. — Как только смогу. Сегодня у меня смена. Завтра. Послезавтра. Я приеду.

— Не надо.

— Я приеду.

— Максим, это опасно.

— Я знаю. — Пауза. — Я всё равно приеду.

Я молчала. Смотрела на небо. На узкую полоску. На что-то, что было за ней.

— Хорошо, — сказала я.

— Держись, — сказал он. — Я рядом.

Он положил трубку.

Я стояла во дворе. Долго. Смотрела на арку. На ту, которой нет на карте. На ту, через которую я вошла. Через которую вошёл Валентин. Через которую вошёл Виктор.

Я думала: сколько ещё людей войдут через эту арку.

Я думала: сколько ещё не выйдут.

Я пошла в дом.

Он ждал в холле.

Рядом с ним — на столе — лежала ткань.

Я остановилась. Посмотрела. Это была не та ткань. Не шёлк Валентина. Не тёмно-красный. Не живой. Не тёплый.

Эта была другая. Серая. Плотная. Тяжёлая. Матовая. Она не переливалась. Не блестела. Она поглощала свет. Как будто её не было. Как будто она была пустотой.

— Что это? — спросила я.

— Ткань, — сказал Виктор. — Для костюма.

— Костюма?

— Моего. — Он посмотрел на меня. — Вы шьёте. Я ношу. Первый заказ.

Я подошла. Ближе. Коснулась. Ткань была холодная. Не как лёд. Как камень. Как что-то, что лежало в земле. Долго. Веками.

— Что это за материал?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Я не швея. Я знаю только, что она держит. Защищает. Скрывает.

— От чего?

Он посмотрел на меня. Долго. Не мигая.

— От многого. От солнца. От взглядов. От… — Он замолчал. — От всего.

Я смотрела на ткань. На серую. На плотную. На мёртвую. Потом — на него.

— Почему вы не закажете у кого-то другого?

— Потому что вы — швея. — Он посмотрел на меня. — Потому что вы живёте здесь. Потому что вы мне должны.

— Я вам ничего не должна.

— Вы мне должны. — Он подошёл. Ближе. — Вы живёте в моём доме. Вы едите мою еду. Вы спите на моей кровати. Вы дышите моим воздухом. Вы уже должны.

— Это не долг. Это… это…

— Что? — Он посмотрел на меня. — Что это?

Я не ответила.

Он отошёл. К окну. К двору. К чему-то, что было за ним.

— Костюм, — сказал он. — К завтрашнему вечеру. Я уезжаю. Ненадолго. Мне нужно быть… прилично одетым.

— Куда вы уезжаете?

— Не ваше дело.

— Вы оставляете меня одну?

— Вы не одна. — Он обернулся. — С вами кошка. И дом. И стены, которые не пустят Валентина. Пока меня нет.

— А если он придёт?

— Не придёт. — Виктор посмотрел на меня. — Он знает, что я вернусь. Он знает, что будет, если он придёт, пока меня нет. Он не глуп.

Он пошёл к двери. Остановился. Обернулся.

— Ткань нельзя резать ножницами. Она не режется. Только рвётся. Руками. Как шёлк. Но по-другому.

— По-другому?

— Шёлк рвётся для того, кто просил. Эта ткань рвётся для того, кто шьёт. Для вас.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась стоять. Одна. С серой тканью. С чужим домом. С чужими стенами. С чужой жизнью.

Я подошла к ткани. Коснулась. Холодная. Мёртвая. Но — живая. Как будто она ждала. Как будто она знала.

Я взяла её. Понесла наверх. В свою комнату. В свою временную комнату.

Я разложила её на столе. Достала нитки. Иголку. Булавки. Я не знала, что шью. Просто начала. Как всегда. Как будто это был обычный заказ. Как будто это была обычная ткань.

Я сделала первый стежок.

Ткань приняла его. Как будто ждала.

Я шила.

Я шила шесть часов.

Не помню, как они прошли. Помню только, что не чувствовала времени. Не чувствовала голода. Не чувствовала усталости. Только ткань. Только иголку. Только стежки.

Костюм получался. Не знаю, как. Я не чертила выкройку. Не мерила. Просто шила. И он получался. Как будто ткань сама знала, чем хочет быть.

Я остановилась, когда поняла, что не могу больше держать иголку. Пальцы онемели. Спина болела. За окном было темно.

Я посмотрела на костюм.

Он был почти готов. Оставались рукава. И воротник. И пуговицы.

Я встала. Размяла руки. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Вернулась.

Села. Взяла иголку.

Я не заметила, как укололась.

Иголка вошла в палец — глубоко, до крови. Я дёрнула руку. Капля крови упала на ткань.

Я замерла.

Кровь коснулась серой ткани. И — впиталась. Мгновенно. Как будто ткань её выпила. Как будто она ждала. Как будто она хотела.

Я смотрела на то место, где была кровь. Ни следа. Ни пятна. Ничего. Только ткань. Серая. Плотная. Мёртвая. И — нить. Та самая нить, которую я вдела в иголку. Она изменилась. Она стала другого цвета. Не красного. Не чёрного. Цвета моей крови. Настоящего. Живого.

Я отшатнулась.

Стул отъехал. Я встала. Смотрела на ткань. На нить. На костюм, который шила.

Что это?

Я подняла руку. Палец кровил. Я посмотрела на него. Потом на ткань. Потом снова на палец.

Я не знала, что делать.

Я взяла ткань. Хотела отбросить. Хотела выбросить. Хотела сжечь. Но не смогла. Она была холодная. Она была мёртвая. Но она была — моя. Я уже вложила в неё часть себя. Не только кровь. Время. Силы. Что-то ещё.

Я села обратно.

Я посмотрела на костюм. На нить, которая стала цвета моей крови. На ткань, которая выпила мою кровь и не оставила следа.

Я подумала: что я делаю?

Я подумала: кто он?

Я подумала: что будет, когда я закончу?

Я не знала ответов.

Я взяла иголку. Вдела новую нитку. И продолжила шить.

Потому что не могла остановиться. Потому что это было единственное, что я умела. Потому что если я перестану — я сойду с ума.

Я шила до утра.

Утром я закончила.

Костюм лежал на столе. Серый. Плотный. Матовый. С нитями, которые переливались на свету — цветом моей крови. С воротником. С рукавами. С пуговицами — я нашла их в старой коробке, чёрные, деревянные, старые.

Он был красивый.

Я ненавидела его.

Я ненавидела то, что он красивый. Ненавидела то, что я его сделала. Ненавидела то, что вложила в него что-то, чего не хотела отдавать.

Я села на пол. Снежка подошла. Ткнулась в меня головой. Я погладила её. Она не слышала, как я плачу. Она просто чувствовала, что я рядом.

Я просидела так долго.

Потом встала. Сложила костюм. Аккуратно. Как будто это был обычный заказ. Положила на стол.

И тогда я увидела ткань. Остатки. Те, что лежали на столе. Их было много. Слишком много. Как будто ткань сама знала, что мне понадобится больше.

Я посмотрела на них. Долго.

Потом — на себя. На своё отражение в тёмном окне. На растрёпанные волосы. На уставшее лицо. На серую одежду, в которой я ходила.

Я взяла остатки. Разложила на столе. Достала нитки. Иголку.

Я начала шить.

Для себя.

Чёрное платье.

Я шила ещё четыре часа.

Не помню, как. Помню только, что руки делали сами. Помню только, что ткань слушалась. Помню только, что платье получалось. Как будто оно ждало. Как будто оно всегда было. Как будто оно было создано вместе с костюмом. Вместе. Пара.

Я закончила. Посмотрела.

Чёрное платье лежало рядом с серым костюмом. Она была другая. Не серая. Не плотная. Не матовая. Но — та же. Та же ткань. Те же нити. Тот же цвет. Цвет моей крови.

Они подходили друг к другу.

Идеально.

Как будто их шили вместе. Как будто они были парой. Как будто они были созданы друг для друга.

Я села на пол. Снежка подошла. Ткнулась в меня головой. Я погладила её.

— Что я наделала? — спросила я.

Она не ответила. Она не слышала.