Глава 6 - Шёлк

Я не спала всю ночь.

Ткань лежала на столе. Я сидела напротив. Смотрела на неё. Снежка спала на подоконнике. Дождь стучал в окно. Я думала.

Утром я взяла ножницы.

Я не собиралась шить. Я собиралась проверить. Он сказал — ткань не режется. Только рвётся руками. Только для него. Я хотела знать, врал ли он.

Я раскрыла ножницы. Поднесла к краю. Надавила.

Лезвия прошли сквозь шёлк, как сквозь воду. Не разрезали. Просто раздвинули. Ткань осталась целой. Я попробовала ещё раз. Ещё. Ни следа. Ни зацепки. Ничего.

Я отложила ножницы.

Села. Закрыла лицо руками.

Он не врал.

Я взяла ткань в руки.

Она была тёплая. Как кожа. Как что-то, что дышит. Я держала её и чувствовала, как она согревает пальцы. Как будто она была живой. Как будто она ждала.

Я разложила её на столе. Достала булавки, нитки, иголку. Я не знала, что шью. Просто начала. Как всегда. Как будто это был обычный заказ. Как будто это была обычная ткань.

Я выбрала нитки. Тёмные. Красные. Почти чёрные. Я не знала, подойдут ли они. Просто взяла те, что были.

Я отрезала нитку. Вдела в иголку. Сделала первый стежок.

Ткань приняла его. Как будто ждала.

Я шила.

Я шила четыре часа.

Не помню, как они прошли. Помню только, что не чувствовала времени. Не чувствовала голода. Не чувствовала усталости. Только шёлк. Только иголку. Только стежки.

Рубашка получалась. Не знаю, как. Я не чертила выкройку. Не мерила. Просто шила. И она получалась. Как будто ткань сама знала, чем хочет быть.

Я остановилась, когда поняла, что не могу больше держать иголку. Пальцы онемели. Спина болела. За окном было темно.

Я посмотрела на рубашку.

Она была почти готова. Оставались рукава. И воротник. И пуговицы.

Я встала. Размяла руки. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Вернулась.

Села. Взяла иголку.

Я не заметила, как укололась.

Иголка вошла в палец — глубоко, до крови. Я дёрнула руку. Капля крови упала на ткань.

Я замерла.

Кровь коснулась шёлка. И — впиталась. Мгновенно. Как будто ткань её выпила. Как будто она ждала. Как будто она хотела.

Я смотрела на то место, где была кровь. Ни следа. Ни пятна. Ничего. Только шёлк. Тёмно-красный. И — нить. Та самая нить, которую я вдела в иголку. Она изменилась. Она стала другого цвета. Не красного. Не чёрного. Цвета моей крови. Настоящего. Живого.

Я отшатнулась.

Стул отъехал. Я встала. Смотрела на ткань. На нить. На рубашку, которую шила.

Что это?

Я подняла руку. Палец кровил. Я посмотрела на него. Потом на ткань. Потом снова на палец.

Я не знала, что делать.

Я взяла ткань. Хотела отбросить. Хотела выбросить. Хотела сжечь. Но не смогла. Она была тёплая. Она была живая. Она была — моя. Я уже вложила в неё часть себя. Не только кровь. Время. Силы. Что-то ещё.

Я села обратно.

Я посмотрела на рубашку. На нить, которая стала цвета моей крови. На шёлк, который выпил мою кровь и не оставил следа.

Я подумала: что я делаю?

Я подумала: кто он?

Я подумала: что будет, когда я закончу?

Я не знала ответов.

Я взяла иголку. Вдела новую нитку. И продолжила шить.

Потому что не могла остановиться. Потому что это было единственное, что я умела. Потому что если я перестану — я сойду с ума.

Я шила до утра.

Утром я закончила.

Рубашка лежала на столе. Тёмно-красная. Почти чёрная. С нитями, которые переливались на свету — цветом моей крови. С воротником. С рукавами. С пуговицами — я нашла их в старой коробке, чёрные, деревянные, старые.

Она была красивая.

Я ненавидела её.

Я ненавидела то, что она красивая. Ненавидела то, что я её сделала. Ненавидела то, что вложила в неё что-то, чего не хотела отдавать.

Я села на пол. Снежка подошла. Ткнулась в меня головой. Я погладила её. Она не слышала, как я плачу. Она просто чувствовала, что я рядом.

Я просидела так долго.

Потом встала. Сложила рубашку. Аккуратно. Как будто это был обычный заказ. Положила в коробку. Ту самую, чёрную, с золотой лентой.

Закрыла крышку.

Убрала коробку в подсобку. На верхнюю полку. Чтобы не видеть.

Потом села за машинку. Взяла обычную ткань. Обычные нитки. И начала шить обычное платье. Для обычной клиентки. Для обычной жизни.

Как будто ничего не случилось.

Как будто я не отдала часть себя.

Как будто я не знала, что он придёт. Через месяц. За рубашкой.

И за мной.