Глава 4

Отбросив посторонние размышления, я сосредоточился на её словах.

— ...и я вселилась в вашу неветку.

— Вот как... значит, вселилась? Не по своей воле? И почему я должен верить тебе? — мой голос прозвучал холодно. Не знаю, зачем она мне это рассказывает, но если её слова правдивы, мне стоит быть настороже. Внезапно я почувствовал её ауру — злобную. Кажется, я её разозлил. Сердце забилось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Бриллиант смотрела на меня холодными, опасными глазами.

— Что?

Посмотрев на неё пару минут, я отвернулся.

— Не знаю, зачем вы мне это рассказываете, госпожа Бриллиант Лихоранс. Но я узнаю вас в любом обличии. — ответил я, мысленно желая поскорее закончить это дело.

Итак, после нашего разговора я распорядился, чтобы слуга передал Отцу Винсенту: я заберу госпожу и благополучно провожу ее до особняка. Добравшись до кареты, я открыл дверь и протянул руку, приглашая ее, но она лишь проигнорировала мое предложение, забралась внутрь и уселась спокойно и с достоинством. Я лишь усмехнулся про себя и присоединился.

Осторожно наблюдая за госпожой Бриллиант, я почувствовал, как она обернулась в мою сторону. Я отвел взгляд. Несколько минут я украдкой поглядывал на нее, делая вид, что смотрю в окно, пока она разглядывала проплывающий пейзаж. Время шло, и вот карета остановилась.

— Мы на месте, — объявил возница.

Я открыл дверь и, взглянув на нее, заметил, что она уснула. Я осторожно поднял ее, крепко обнял, вышел из кареты и направился к особняку.

Отец Бриллиант — Мэйл Лихоранс — встретил меня у порога с приветливой улыбкой.

— Здравствуй, зятёк, — сказал он, заметив, что я осторожно держу их дочь на руках. Мэйл Лихоранс приказал слугам показать герцогине её покои. Я кивнул в знак согласия и последовал за ними.

Когда мы добрались до комнаты, я аккуратно уложил Бриллиант на кровать, стараясь не разбудить её. Она лишь повернулась на бок, словно продолжая отдыхать. Я позвал слугу, чтобы тот принес одеяло. Тот быстро выполнил просьбу, и, забрав его, я накрыл её. Взглянув на её лицо, я почувствовал одновременно радость и сомнение. Она всегда была прекрасна, и я гордился тем, что стану её мужем. Но в глубине души сомневался, достоин ли я такой любви. Почему такое, как я — человек с недостатками и страхами — удостоился счастья рядом с ней?

Я не всегда понимал свои чувства — любовь, печаль, злость — всё казалось мне чуждым. Но она пробудила во мне новые эмоции: страх, тревогу и, главное, любовь. Я хотел дотронуться до её лица, но остановился, убрав с глаз прядь волос. Тихо вышел из комнаты, закрыв дверь за собой.

*****

"Боже, как же скучно! Может, ну его всё это? Но как же я тогда вернусь домой? Этот мир, может, и прекрасен, но умирать здесь я точно не собираюсь!

Пока мы ехали, от нечего делать я начала считать облака. Засчитав их, я потихоньку начала клевать носом. Проснулась я от какого-то шума и осторожно приоткрыла глаза. Я оказалась в какой-то комнате? Поднявшись, я поняла, что действительно нахожусь в комнате! Я ведь уснула в карете... Неужели герцог поднял меня и принёс в чьи-то покои, пока я спала? Ух, как всё как в книгах! Все эти северные, холодные герцоги так заботятся о своих возлюбленных. Жаль только, что он совсем не в моём вкусе."

Я встала, подошла к двери и уже собиралась ее открыть, как вдруг кто-то распахнул ее сам. На пороге стояла женщина. Короткие черные волосы, карие глаза, переходящие в зелено-медовый оттенок. Одета она была скромно, но с яркими акцентами. Увидев меня, она бросилась обнимать:

— Доченька! Ты очнулась, как ты себя чувствуешь?

Услышав обращение "доченька", я поняла, что передо мной мать госпожи. Я лишь похлопала ее по спине и осторожно отстранилась.

— Я в порядке, матушка. — пробормотала я. — "Интересно, поймет ли она, что я не ее дочь?"

Услышав мое обращение, она удивленно улыбнулась. Почему она улыбается? Неужели ее дочь никогда не называла ее "матушкой"? Возможно, у них были ужасные отношения? У меня самой есть родители, и отношения с матерью были непростыми. Мы постоянно ссорились, вернее, она ссорилась со мной. Я не понимала, что я такого сделала, что стала позором семьи. Она не давала мне отдохнуть ни минуты, постоянно упрекая в бездействии. Как же это бесило! При этом сестер она никогда не ругала. Всегда говорила, что я должна быть идеальной. Да, идеальной. Из-за этой "идеальности" она разрушила мою жизнь. Теперь у меня нет своих вкусов, нет выбора, нет талантов. Она даже придумала мне прозвище — «Мертвый лебедь».

— Мертвый лебедь, не живая и не мертвая. Я хотела сделать тебя идеальной, а ты упрямишься. Что бы ты ни делала, ты делаешь только хуже! Посмотри на своих кузенов, они воспитанные, красивые, образованные, и не такие кислые, уродливые, не слабоумные, как ты!

Я каждый раз слышала эту чушь. Чем больше я ее слушала, тем холоднее становилось мое отношение к ним. А потом они еще удивляются, почему я стала таким монстром, непонятно, человек я или дьявол?! Это началось с самого детства. В моей жизни было много боли, исходящей от самого близкого человека. Мне говорили, что я – ошибка, что мое существование – это промах, что меня вообще не должно было быть. Эти слова, сказанные в любом настроении, ранили глубоко.

"Лучше бы ты здохла!" – звучало как приговор.

"Лучше бы ты в аварию попала и умирала" – эти пожелания были хуже любой критики.

"Ты будешь жить как Золушка, и не смей нарушать традиции" – это было обещание несвободы.

Сначала я плакала. Каждое такое высказывание отзывалось слезами по ночам. Но время шло, и к двадцати годам я, казалось, привыкла. Эти слова стали частью моей реальности, почти как комплименты. С детства меня видели как нечто чуждое, как монстра. И я приняла эту роль.

На людях мы были образцовой семьей: спокойной, дружной, счастливой. Но это была лишь видимость. Мои кузены завидовали мне, потому что у меня было всё. Среди всех наших богатых родственников, наша семья была средней. Но даже этого мне было достаточно. Моя так называемая мать всегда покупала мне всё необходимое: одежду, украшения, косметику, все эти женские вещи. Но я ими не пользовалась. Я не любила всё это. Ощущение было такое, будто я живу не для себя, а для кого-то другого.

Мать всегда видела, как ее братья и сестры пытались унизить меня на публике. Но я лишь молчала, не вступая в спор. А бабушка... с ней было еще сложнее. Я так и не поняла, на чьей она стороне. Казалось, что все вокруг – глупцы, твари, враги. И мои родственники тоже. Они считают меня слабоумной, хотя сами... кто бы говорил.

В моей жизни было много сложностей, особенно в отношениях с родственниками и соседями. Они часто вели себя так, будто я им враг, и это было очень неприятно. Мама считала меня неблагодарной, злой и даже уродливой. Со временем я перестала спорить и просто приняла эту роль — для них я всегда оставалась «мертвой лебедью», какой бы я ни была на самом деле, доброй или нет. Единственное, что приносило мне радость — это мои сестры, которые не столкнулись с такими трудностями. Если бы на моём месте был кто-то другой, возможно, он бы сломался или даже пожелал смерти. А я, наоборот, часто думала только о том, чтобы уйти из этого мира. В школе у меня не было друзей, и казалось, что весь мир настроен против меня. Тихая и добрая девочка превратилась в кого-то, кого сама же и боялась — в стерву, которую считали слабоумной и ужасной. Но я приняла всё это, чтобы просто выжить. Единственной опорой для меня оставались мои сестры и лучшая подруга. Она всегда поддерживала меня, и иногда я даже оставалась у неё ночевать, когда дома было особенно тяжело. Но я старалась не втягивать её в свои проблемы, чтобы не обременять. Именно благодаря им я находила силы идти дальше.

После окончания школы мама, как обычно, настояла на моем поступлении в медицинский. Но я категорически отказалась, и уговорила отца записать меня на педагогический. Он согласился. Отец всегда поддерживал меня и уважал мой выбор, даже когда я ошибалась. Он просто помогал, не говоря ни слова. Когда мне было тяжело, он всегда был рядом. Но сейчас... сейчас он уже мало чем мог помочь. Окончив колледж, я устроилась работать учительницей младших классов. Эта работа мне очень нравилась, она давала мне возможность побыть наедине с собой. Вернувшись домой, я узнала, что меня хотят выдать замуж. Это было не в первый раз, и я, как всегда, всё испортила, сделала всё, чтобы не выходить замуж за незнакомого человека.

И вот появился пятнадцатый жених. Я решила от него избавиться, но он сказал, что будет терпелив и подождет, и ушел. Я не понимаю, что это за мужчина. Мы ведь никогда не виделись, а они все пятнадцать приходят. Все, увидев меня, разбегаются, возможно, потому что услышали или поверили слухам обо мне. Но он – единственный, кто вместо того, чтобы найти себе достойную невесту, решил терпеливо ждать. Но мне все равно. Рано или поздно я выйду замуж, и, к тому же, нарушу традицию. Ха-ха-ха, мне так смешно, что я даже не знаю, как чувствовать. Я всегда смеялась, что бы ни случилось. Даже на похоронах бабушки я смеялась вместо того, чтобы плакать. Все смотрели на меня с таким отвращением, что начали думать, будто я желала ей смерти. А мне все равно, что они чувствуют.

У меня все сломано, а мама, как всегда, пилила меня. Я привыкла к этой боли. Боль для меня – как нектар. Люди думают, что время может вылечить боль. Вылечить? Серьезно? Мне даже это смешно. Время не лечит боль, оно учит с ней жить. Или человек сам превращает боль в свою силу. Как говорилось в старой пословице: человек, прошедший испытание, пройдет дальше легко, а тот, кто не прошел, столкнется с трудностями. Я, видимо, прошла это. Но вопрос в том, закончились ли мои испытания или нет?

Внутри меня промелькнула мысль, и я невольно покачала головой. В этот момент я увидела её – мать госпожи, прежнюю хозяйку этого тела. Я мягко улыбнулась ей. Возможно, у этой Бриллиант такая же непростая судьба, как и у меня.

— Доченька, ты о чём-то задумалась? Я так испугалась за тебя, когда узнала, что ты сняла печать. Ух… я надеялась, что никогда не откроешь. Но даже после этого ты смогла… выжить, — произнося последнюю фразу, она посмотрела в пол, словно ребёнок, который боялся наказания и думал, что заслужил его.

Я лишь мягко положила руки ей на плечи и постаралась говорить спокойно:

— Всё хорошо, матушка… Что бы ни случилось, я буду жить. Не нужно так сильно беспокоиться, я ведь… уже взрослый человек.

Услышав моё мягкое обращение и утешение, она подняла голову и заплакала. Матушка настояла на совместном ужине, хотя я и подумывала отказаться. Но мысль о том, чтобы узнать побольше о прошлой жизни хозяйки дома, перевесила. Я кивнула, и её лицо озарилось радостью. Она взяла меня под локоть и повела в зал.

Дверь распахнулась, и я увидела, что за столом уже собрались все. Двое мужчин и три девушки. Мужчина, сидящий во главе стола справа, показался мне отцом Бриллиант. Ему было около шестидесяти, волосы тронула седина, кожа тёмная, а глаза – глубокого красно-алого оттенка, словно у вампира. Он был высокого роста. Напротив него, слева, сидел герцог. А по бокам расположились три милые девушки. Неужели это те самые сестры, о которых говорил Винсент? Темнокожий мужчина, заметив меня, поднялся и подошёл.

— Доченька, как давно ты не присоединялась к нам за трапезой. Я так рад, что настало время собраться всей семьёй! Проходи, садись рядом со мной.

Я хотела ответить поклоном, но ноги уже гудели от усталости – не самый подходящий момент для церемоний. Отец, заметив моё намерение, положил руку мне на плечо, останавливая.

— Не стоит, доченька. Не нужно.

Он проводил меня к столу. Сестры Бриллиант приветливо улыбались, и я ответила им тем же. Я села рядом с отцом.