Глава 6

До двадцати лет каждый мой день был пропитан лишь одним желанием — поскорее закончить этот путь. Но когда этот рубеж остался позади, пришло странное осознание: смерть не торопится, а значит, придется играть по правилам жизни. И раз уж мне суждено здесь быть, я решила жить так, чтобы это максимально раздражало окружающих.

Мать в последнее время стала совсем тихой, а я, как обычно, пропадала на работе, лишь бы не видеть этих лиц. А потом раздался звонок: бабушка умерла.

На похоронах все, как по команде, облачились в траурный черный. Я же пришла в длинном темно-красном платье без единого узора. Мои серебристо-кристальные волосы были распущены, на шее — пустота, никаких украшений. Вид моих «любящих» родственников, которые при виде меня начали брезгливо морщиться, доставил мне почти физическое удовольствие. Я положила алую розу на могилу, искренне пожелав бабушке покоя, и тут ко мне подошла мамина старшая сестра.

— Что это за наряд? Разве так приходят на похороны? Ты вообще понимаешь, что это твоя бабушка? — её голос дрожал от праведного гнева.

Я промолчала, демонстративно глядя в сторону. С неба лил холодный дождь. У всех в руках были зонты, а я стояла под ливнем, позволяя воде пропитать одежду до нитки. Мне нравилось это ощущение — ледяные капли на коже напоминали, что я еще жива. Идеальная погода для такого дня.

Тетка, видя мое игнорирование, окончательно вышла из себя:

— Ты что, оглохла?! Какое воспитание! Сестра, как ты вообще их растила? Неудивительно, что у тебя даже сыновей нет!

— Как же вы раздражаете, — прошипела я едва слышно.

— Что? Что ты там пробормотала? Повтори, если смелости хватит!

Я медленно повернулась к ней:

— Говорю, уши почистите. А то так и останетесь глухой к реальности.

— Ха, ну точно, вся в свою мать, — фыркнула она.

— Айла, хватит, — тихо подала голос мама.

— Что «хватит»? Разве я не правду сказала? — не унималась тетка, переключаясь на мать. — Ты ведь понимаешь, что наша мать тебе ничего не оставит? Ты хоть думала об этом?

Мать молчала, опустив глаза. Я не выдержала:

— С чего такая уверенность? Может, это вы ждали её смерти только ради наследства?

— Что ты несешь?! Как ты смеешь меня клеветать?!

Я рассмеялась. Сначала тихо, а потом перешла на истерический хохот, который эхом разнесся по кладбищу.

— Прекрасный спектакль! Вам бы в актрисы идти, а не в больнице штаны просиживать. Хотя, зная, как вы работаете медсестрой, мне становится страшно за ваших пациентов. Как вас вообще туда допустили? Мне за них стыдно.

— Ах ты дрянь… — прошипела она, замахнувшись.

— Что такое? — я смотрела ей прямо в глаза, не отступая ни на шаг. — Правда глаза колет?

Тётя молча развернулась и ушла, даже не обернувшись. А толпа, ставшая свидетелем этой сцены, тут же отвернулась от меня, принявшись жадно перешёптываться.

— Кто она вообще такая? Как у неё хватает наглости так дерзить старшим?

— Посмотрите на неё, в красном! В день похорон собственной бабушки — какой позор, никакого уважения к памяти.

— Неудивительно, что боги прокляли их семью, наградив одними девками. Ни одного наследника!

— Истинная правда. Видно, небо разгневалось на них, вот и лишило мужского рода.

Я слушала этот бред и не сдержалась — расхохоталась им прямо в лица.

— Серьёзно? Отсутствие братьев — это позор? Что плохого в том, что у моей матери четыре дочери? «Бог разгневался»? Вы что, лично с ним беседовали, чтобы делать такие выводы?

Какие же ограниченные люди пошли. Выросли без капли мозгов. Только потому, что у нас нет сыновей, они решили, что имеют право отобрать наш дом? А где, по-вашему, должны жить мы? Мы с отцом столько сил вложили в это место, строили его по кирпичику, а теперь всё должно пойти прахом?

Нет, не пойдёт. Тот, кто посмеет хотя бы коснуться нашего порога, горько об этом пожалеет. Я просто убью любого, кто попытается нас выгнать. Нет врага — нет проблемы, верно? Ха-ха-ха…

Вся моя жизнь — это бесконечная череда серых дней, пропитанных тоской. С самого детства на меня вешали ярлыки: «монстр», «ведьма», «исчадие ада». Я научилась отвечать на это ледяным спокойствием, просто чтобы выжить. Но внутри меня всегда жил один и тот же вопрос: разве ребенок несет ответственность за то, что он вообще появился на свет? Разве он виноват в том, каким его сделали обстоятельства и холод родительских сердец?

Если следовать логике этих людей, то я родилась уже «грешной». Но в чем именно мой проступок? В том, что я стала результатом их собственного выбора? Родители сами решили дать мне жизнь, но почему-то именно я оказалась виновата в том, что эта жизнь не оправдала их ожиданий.

Люди удивительно предсказуемы. Им жизненно необходимо кого-то топтать, чтобы чувствовать себя чистыми. Им нужен «злодей», на которого можно свалить все свои неудачи, все свои внутренние пороки. Так гораздо проще, чем признать собственные ошибки. Зачем смотреть в зеркало, если можно указать пальцем на того, кто «не такой»? Это самый легкий путь — назначить кого-то виноватым и с чистой совестью продолжать свою игру.

Я долго пыталась бороться с этой ненавистью, пыталась доказать, что я другая. Но в какой-то момент пришло горькое осознание: им не нужна правда. Им нужен образ. Как бы я ни старалась быть доброй, как бы ни пыталась согреть этот мир, в их глазах я навсегда останусь чудовищем. Я — их «мертвый лебедь», красивая, но удобная жертва, которую они сами же и убили, чтобы не видеть собственного уродства.

Боль, которую я когда-то всей душой ненавидела, стала моим единственным утешением. Я так долго жила в этом состоянии, что страдание превратилось в нечто привычное, почти родное. Дни тянутся в серой пелене, и я уже не помню, когда в последний раз чувствовала настоящую радость.

Были моменты, когда я стояла на самом краю крыши, готовая сделать последний шаг в пустоту. Но каждый раз в памяти всплывали лица моих сестер. Что станет с ними, если меня не будет? Я не могу позволить им сломаться, не могу допустить, чтобы их жизни были запятнаны моим уходом. И я снова давала себе шанс — ради них, ради того, чтобы стать их щитом.

Если бы сейчас передо мной возник демон и предложил исполнить любое желание, я бы не просила богатства или исцеления для себя. Я бы попросила забрать всю их боль, все их тревоги и страдания, переложив их на мои плечи. Я уже привыкла к этому грузу, я научилась с ним дышать.

Бесконечная темнота стала моим домом, и теперь даже яркий свет кажется мне невыносимым, почти физически болезненным. Я так отчаянно мечтала о счастье, но, кажется, оно ждет меня лишь там, за гранью этого мира, в каком-то ином измерении, где мне наконец-то не будет больно.

                                        *****

Когда мы вошли в обеденный зал, все присутствующие разом обернулись в нашу сторону. Герцог Мэйл Лихоранс поднялся со своего места и направился навстречу дочери.

— Доченька, как же давно ты не разделяла с нами трапезу, — с теплотой произнес он. — Я бесконечно рад, что сегодня мы наконец собрались всей семьей. Проходи, садись рядом со мной.

Бриллиант уже собиралась ответить привычным поклоном, но я опередил её. Мягко коснувшись её плеча, я негромко произнес:

— Не стоит, доченька. В этом нет нужды.

Я проводил её к столу. Герцог Рагнар не сводил с неё глаз, подмечая каждое движение, каждый неуловимый жест. Когда она заняла свое место, он слегка наклонился к ней и вкрадчиво поинтересовался:

— Как вам спалось, госпожа Лихоранс?

Она вздрогнула, но мгновенно взяла себя в руки. Её лицо вновь стало непроницаемым, а голос прозвучал холодно:

— Благодарю, я прекрасно выспалась.

Рагнар едва заметно улыбнулся. Я тоже посмотрел на неё с нежностью:

— Я искренне рад это слышать. В последнее время вы совсем себя не берегли, постоянно находя дела, лишь бы не отдыхать. Со временем память к вам вернется, вот увидите.

Ужин протекал в тишине, неспешно и тягуче. Вскоре госпожа Бриллиант поднялась, объявив, что сыта и хочет отправиться в свои покои. Уже у самых дверей она обернулась, коротко поклонилась нам и пожелала спокойной ночи. Её уход оставил в зале странное ощущение — холодное, но в то же время пронизанное какой-то непривычной заботой. Мы замерли: госпожа никогда прежде не желала нам доброй ночи. Когда за ней закрылась дверь, все присутствующие словно разом выдохнули.

Рагнар погрузился в свои мысли: «Бриллиант, узнаю ли я когда-нибудь, что у вас на душе? С нетерпением жду нашей свадьбы».

— Кхм, прошу прощения, я тоже откланяюсь. Благодарю за ужин, — произнес я, поднимаясь из-за стола.

Остальные последовали моему примеру, пожелав мне доброй ночи. Я лишь коротко кивнул и вышел. Герцог и герцогиня Лихоранс проводили меня взглядами, а затем снова сели на свои места.

— Дорогая, как она на твой взгляд? Всё ли в порядке? — тихо спросил Мэйл у супруги. — Раз уж она согласилась поужинать с нами...

— С ней всё хорошо, — ответила та, глядя в пустоту. — Кажется, она нас простила. О, как я жалею о том, как её воспитала. Я ведь хотела лишь...

— Нет, не нужно, — Мэйл поспешно прервал её, стараясь утешить. Он бережно взял жену за лицо, погладив её щеки. — Ты хотела сделать её идеальной, но посмотри — мы и так идеальны, моя родная.

Она крепко прижала его ладонь к своей щеке, и в зале воцарилась тишина, полная невысказанных надежд.

Герцорг Рагнар уверенно шагал по коридору, как вдруг по спине пробежал неприятный холодок. Инстинкты, отточенные годами сражений, сработали мгновенно: кто-то был прямо у него за спиной.

Рагнар замер, а затем в одно резкое движение развернулся, уже готовый встретить врага клинком. Его рука привычно легла на рукоять меча, а взгляд, острый и холодный, пронзил полумрак. Но позади никого не оказалось. Лишь пустой коридор и гулкая тишина, давящая на уши.

— Хм? Странно... — пробормотал он, нахмурившись. — Что это была за аура? Совершенно незнакомая...

Он постоял еще несколько секунд, вслушиваясь в тишину и пытаясь уловить хоть какой-то след чужого присутствия. Но вокруг не шелохнулся ни один листок. Пожав плечами, Рагнар отпустил рукоять меча и, не оборачиваясь, продолжил свой путь, хотя неприятное чувство чужого взгляда в спину так и не покинуло его до конца.

                                         *****

— Это я, Мирабэль.

Мирабэль? Это имя мне знакомо... Ах да, вторая  сестра госпожы!

— Заходи!

— Прости, сестра...

Она сидела на самом краю кровати, ссутулившись. Я тихо закрыла за собой дверь, подошла ближе и, не выдержав тишины, спросила:

— За что ты извиняешься?

Я осторожно взяла её за подбородок и мягко приподняла лицо, чтобы она посмотрела мне в глаза. И тут же замерла: её щеки были мокрыми от слез. Почему она плачет?

— За то, что... что не смогла тебя защитить, — прошептала она и тут же разрыдалась в голос. — Мы чуть не потеряли тебя!

Сердце сжалось. Я присела рядом и обняла её — так бережно и осторожно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя, который мог разлететься на тысячи осколков от одного моего неосторожного движения.

Не зная, чем еще помочь, я просто начала её покачивать и тихо напевать песню, которую мне пел отец в детстве, когда мне было плохо. Видимо, это сработало — она затихла и, кажется, уснула.

Я уже хотела аккуратно переложить её, чтобы уйти, но она вдруг вцепилась в моё платье.

— Не уходи... пожалуйста! — прошептала она, не открывая глаз. — Не оставляй меня одну. Пожалуйста.

В этот момент я растерялась. Но, глядя на неё, просто не смогла встать и уйти. Я осталась сидеть рядом, пока она не уснула по-настоящему крепко.