ГЛАВА 2. СОБАКА ПО ИМЕНИ БУЧ

Иногда до безумия хочется вернуться назад.

Все вокруг твердят, будто детство — это самый счастливый, беззаботный и любимый момент в жизни любого человека. Золотое время, когда деревья были большими, а проблемы — крошечными. Наверное, поэтому в моменты глубочайшего отчаяния мой разум пытается судорожно нащупать эту спасительную соломинку.

Сидя в темноте своей взрослой комнаты, я закрываю глаза и пытаюсь потянуть за тонкую, едва ощутимую ниточку памяти. Я ищу свет. Я ищу безопасность.

Ниточка натягивается, и перед глазами начинает проявляться картинка. Старая двухкомнатная квартира. Полумрак. За окном лениво кружится крупный зимний снег, едва заметный в свете редких фонарей. Из пузатого телевизора в углу доносится музыка — резкие, пронзающие до самых костей звуки пианино или чего-то очень на него похожего. Эта мелодия повторяется из раза в раз, зацикленная, монотонная, бьющая по барабанным перепонкам.

Наверное, это канун Нового года. На столе в зале уже выстроились темные бутылки с шампанским, пахнет мандариновой кожурой и предчувствием чуда. А я… я маленькая. Мне всего несколько лет, и я спряталась в старом платяном шкафу. Со мной мой лучший друг — плюшевая собака по имени Буч. Я прижимаю Буча к груди, вдыхаю запах старого дерева и шерсти игрушки, чувствуя себя в абсолютной, идеальной безопасности. Шкаф — это моя крепость. Мой личный маленький рай.

А потом мир раскалывается.

Треск. Стук. Крик.

Звуки бьющегося стекла вырывают меня из сонного уюта. Я толкаю тяжелую деревянную дверцу, выхожу из своего убежища и замираю, боясь сделать вдох.

В комнате напротив разворачивается ад. Мой отчим, озверевший, потерявший человеческий облик, сбивает маму с ног. Он бьет её, ломает, насилует прямо там, на полу, среди осколков и хаоса. Везде кровь. Она разлетается каплями по обоям, по ковру, пачкает новогодний стол. Я, оцепенев от ужаса, делаю шаг вперед, пытаясь подойти к ней, защитить, обнять. Но мама, заметив меня краем залитого кровью глаза, из последних сил кричит, прогоняет меня прочь, требуя, чтобы я спряталась.

Отчим оборачивается на её крик. Его мутный, безумный взгляд фокусируется на мне. Он делает шаг в мою сторону.

В этот момент маму пронзает дикая, материнская ярость. Она вырывается из его рук, тяжело дыша, бежит в зал. В её пальцах оказывается бутылка шампанского. Один удар об старую, ржавую чугунную батарею — и бутылка превращается в острую «розочку». Мама не защищается ей. В каком-то исступленном отчаянии она полосует этим стеклом собственную кожу, разрезая руки и ноги, словно пытаясь отвлечь чудовище на себя.

И в этот момент в моей голове раздается оглушительный, долгий писк.

Звука больше нет. Кто-то невидимый просто отключил его, дернув за рубильник. Воспоминание превращается в немое кино, запущенное в замедленном темпе — ровно на минус ноль-пять. Я вижу, как толстыми струями течет кровь из маминых порезов. Я вижу, как шевелятся их губы, они громко, исступленно о чем-то спорят, кричат друг на друга, но до меня не долетает ни единого слова.

Есть только я, плюшевый Буч в моих ослабевших руках и одна-единственная мысль, бьющаяся в детском мозгу: выживу ли я сегодня? Убьют ли меня прямо сейчас, под эту беззвучную новогоднюю музыку из телевизора, или мне позволят дожить до утра?

Я резко открываю глаза.

Взрослая комната встречает меня той же тишиной. Но теперь это не просто тишина. Это тишина, в которой отчетливо слышен треск бьющегося стекла из моего прошлого.