ГЛАВА 3. БУМАЖНЫЕ ПУШИНКИ

Я резко встаю на кровати. Хватит. Мне нужно спрятать эти воспоминания дальше. Туда, откуда я больше никогда, ни при каких обстоятельствах не найду обратный проход. Заколотить двери, залить бетоном, сжечь мосты.

Плевать на время. Плевать на соседей. Я нащупываю пульт, и через секунду комнату взрывает музыка — я включаю её на всю громкость, чтобы этот грохот выбил, выкорчевал из моей головы звенящую детскую тишину. Пальцы дрожат, когда я чиркаю зажигалкой. Закуриваю. Сигаретный дым сизыми кольцами поднимается к потолку, смешиваясь с полумраком.

Но это не помогает. На тускло светящемся экране монитора одна за другой вырисовываются безжалостные картинки прошлого. Старые диалоги, обрывки фраз, чужие голоса прокручиваются в моей голове с бешеной, неестественной скоростью. Я чувствую себя настоящей душевнобольной. Психичкой, у которой внутри закоротило проводку. Мысли мечутся, сгорают и вспыхивают вновь.

Мне нужно заземлиться. Спастись. Я делаю то, что всегда, в любые темные времена, возвращало мне хоть каплю контроля. Я беру чистый, девственно-белый лист бумаги. Беру ручку. И начинаю писать. Быстро, захлебываясь словами, строчка за строчкой. Это письмо моему бывшему молодому человеку. Не факт, что я когда-нибудь нажму кнопку «отправить». Да и вообще, не факт, что этот листок увидит свет. Но прямо сейчас бумажная исповедь — это единственный вариант общения, который я, сломанная и потерянная, заслуживаю.

«Я скучаю по тебе. Кажется, я не выдерживаю, и всё моё проклятое прошлое пытается вырваться наружу, разорвать меня изнутри. Но когда я думаю о тебе, мне становится легче. Черный комок отступает.

Я закрываю глаза и представляю твое тепло. Помнишь, как я по-детски, глупо кусаю тебя за нос? Как я, превращаясь в маленькую послушную девочку, затаив дыхание выслушиваю твои милые, бесконечные рассказы? Мне так жаль, что мы с тобой не герои какого-нибудь фантастического фильма. Если бы это было так, мы бы обязательно улетели с тобой в открытый космос — спасать далекие цивилизации и Землю от неизведанной, смертельной болезни или летящего на огромной скорости метеорита.

Или, если космос слишком велик, я бы хотела, чтобы мы превратились в две крошечные, невесомые пушинки. И облетели бы с тобой половину мира. Хотя… зачем половину? Весь мир, до самого последнего уголка.

Я бы грела тебя, обнимая сильно-сильно. Так отчаянно и крепко, что в какие-то моменты тебе могло бы показаться, что я могу тебя раздавить, сломать твои кости своей любовью. А ты… ты бы просто был рядом со мной. Большего и не надо.

Я бы хотела показать тебе сотни, тысячи фильмов. И несмотря на то, что рядом с тобой мне всегда так спокойно, что я постоянно засыпаю на первой же трети киноленты, в этот раз я бы держалась. Я бы не спала. Я бы просто смотрела на тебя, не отрывая взгляда, ловя каждое движение твоих ресниц и наслаждаясь родным, спасительным запахом твоего тела…»

Пепел медленно оседает на девственно-белый край бумажного листа, оставляя на нем крошечный серый след, похожий на пороховой ожог. Музыка в колонках не просто играет — она вибрирует в половицах, бьет в грудную клетку, пытаясь перекричать тот страшный, въевшийся в подкорку писк из детского воспоминания.

Я смотрю на строчки, написанные собственной рукой. Они кажутся мне чужими. Будто их вывела не я, а какая-то другая Кристиан — та, что еще умела верить в сказки, в космические корабли и спасение мира от летящих метеоритов. В горле першит от горького сигаретного дыма, но этот физический дискомфорт — единственное, что доказывает: я все еще здесь. Я жива. Я не осталась в том проклятом новогоднем шкафу.

Внезапно комната начинает казаться мне слишком тесной. Стены словно сдвигаются, крадя остатки кислорода. Черный удушающий комок, который еще минуту назад давил на легкие, рассыпается на миллионы мелких, заряженных током осколков.

Маятник внутри меня делает резкий, сумасшедший рывок вперед.

Хватит. Довольно. Я больше не буду сидеть здесь и ждать, пока меня заживо сожрет собственная память. Внутри просыпается какая-то бешеная, злая, хаотичная энергия. Психика, устав от ледяного оцепенения, взрывается неестественным, лихорадочным румянцем. Мне хочется двигаться, бежать, совершить что-то безумное, что-то такое, что раз и навсегда перечеркнет эту гнетущую ночную тишину.

Я резко отталкиваю стул. Он с грохотом врезается в стену, но мне плевать. Я хватаю со стола телефон. Пальцы двигаются по экрану с невероятной скоростью, буквы сливаются, мысли летят впереди пальцев. Я открываю чат. Тот самый чат, который я пообещала себе никогда больше не беспокоить. В маниакальном угаре все запреты кажутся глупыми, трусливыми ограничениями.

«Мне все равно, сколько сейчас времени. Мне все равно, где ты. Я просто должна это отправить», — пульсирует в голове.

Я не копирую текст с листа. Я пишу новое сообщение — короткое, рваное, бьющее наотмашь, заряженное той самой опасной эйфорией, которая прямо сейчас разрывает меня на части:

«Знаешь, а ведь мы могли бы стать пушинками. Облететь весь мир. Я бы обнимала тебя так сильно, что ты бы задыхался. Мне плевать на расстояние. Мне плевать на вокзалы и билеты. Если ты не вернешься, я сама приеду. Я разрушу все стены. Просто скажи, что ты тоже помнишь запах моего тела».

Палец зависает над синей кнопкой отправки. Экран смартфона слепит глаза в полумраке комнаты. В эту секунду я чувствую себя всесильной. Будто я действительно могу взлететь, дотянуться до звезд или повернуть время вспять. Это иллюзия спасения, и я знаю это, но прямо сейчас эта иллюзия — мой единственный глоток воздуха.

Я затягиваюсь сигаретой в последний раз, тушу её прямо о край старой чашки и замираю. Жму «Отправить».

Звук ушедшего сообщения кажется громче, чем разрывающая колонки музыка. Мост подожжен.

Экран смартфона мигает. Короткий, бездушный писк уведомления разрезает плотный слой музыки. Сердце делает бешеный кувырок и замирает где-то в районе горла. Пальцы, еще секунду назад лихорадочно порхавшие по стеклу, мгновенно леденеют.

Я смотрю на всплывшее текстовое облако. Всего несколько строчек, написанных чужими, равнодушными пальцами на другом конце провода. Строчек, которые с легкостью палача перерубают нить, державшую меня над пропастью.

«Кристиан, это всё в прошлом. У меня своя жизнь. Мне тоже тяжело, но я хочу жить тут, построить свое будущее и найти человека. Я понимаю, что тебе больно, но я ничем не могу тебе помочь».

«Ничем не могу помочь».

Буквы начинают расплываться, плыть перед глазами, превращаясь в грязные черные кляксы. Глаза мгновенно наливаются горячими, жгучими слезами, которые тяжелыми каплями падают на колени. Вот и всё. Космос отменился. Пушинки сгорели в атмосфере.

А ведь я знала. Я, черт возьми, знала это каждую секунду своего существования. Я до дрожи, до панических атак боялась, что он когда-нибудь произнесет эти слова. Боялась увидеть этот ледяной, вежливый отказ, который ставит жирную, грязную точку на всем, что мы строили. Внутри меня начинает разрастаться глухая, черная ярость, смешанная с глубочайшим отчаянием. Это конец? Неужели я просто так, впустую потратила столько лет? Столько сил, вырванных из собственной души, столько бессонных ночей, столько ожиданий — всё это было зря?

Я закрываю лицо руками, и сквозь пальцы прорывается глухой, задушенный всхлип. Музыка, которая секунду назад казалась спасением, теперь бьет по оголенным нервам. Я тянусь к пульту и срываю провод — комната погружается в оглушительную, звенящую тишину. В ту самую тишину бьющихся надежд.

Пытаясь защититься от этой невыносимой боли, мой разум судорожно цепляется за остатки хорошего. Ведь если вспоминать, я никогда и ни с кем не была так счастлива, как с ним. Никто не умел обнимать меня так, как он. Он был невероятно нежен со мной. Когда его руки касались моих волос, весь этот безумный мир с его отчимами, кровью на батареях и вечным страхом просто исчезал. С ним я чувствовала себя дома. Впервые в жизни — в безопасности.

Но маятник безжалостен. Защитный барьер рушится, и если потянуть за эту тонкую, кровоточащую ниточку памяти дальше, из темноты начинают выползать другие воспоминания. Те, которые я годами прятала от самой себя, замазывая розовой краской идеализации.

Плохие моменты. Горькие. Унизительные.

Перед глазами отчетливо встает вечер, когда он пришел ко мне. Я тогда часами сидела на полу, не в силах подняться, захлебываясь в депрессивной фазе. Он вошел в комнату, но в его глазах не было любви. Там была тягучая, удушающая, брезгливая жалость. Он пришел не ко мне — он пришел выполнить долг перед сломанной игрушкой.

Я помню, как пыталась рассказать ему о своей боли. О том, как черный комок разрывает мне грудь, как мне страшно засыпать, как прошлое душит меня по ночам. А он? Он смотрел в окно, листал ленту в телефоне, кивал невпопад. Он был здесь физически, но его мысли были бесконечно далеко. Он словно вовсе меня не слушал. Моя исповедь была для него просто белым шумом.

И самое страшное воспоминание, от которого внутри все переворачивается: теплый весенний день, залитая солнцем улица, и он. Он проходит мимо меня, смеясь, держа под руку очередную свою девушку. Очередную новую, правильную, «целую» девушку, у которой внутри не сломаны механизмы. На его лице нет ни капли вины.

В ушах, перекрывая детский писк из шкафа, оживает его старый, брошенный в запале голос:

— Ты думаешь, ты у меня одна? Я ходил к тебе только из жалости! Из жалости.

Я судорожно вдыхаю воздух, словно мне не хватает кислорода. Я ведь никогда не делала упор на эти плохие воспоминания. Я всегда прощала его. Оправдывала. Думала: «Ну, мы же были молодыми, глупыми, все совершают ошибки». Я стирала его жестокость из памяти, потому что если бы я признала её, мне не за что было бы держаться.

Если задуматься, он ведь был моей единственной причиной жить. Единственным якорем в этом шторме. Все эти годы я жила только потому, что безумно, отчаянно хотела оберегать его. Его, его близких, его хрупкий мир. Я построила вокруг него свой персональный храм, а он просто зашел и плюнул на алтарь.

Я смотрю на белый лист бумаги на столе. Письмо. Бумажные пушинки. Какая же я дура. Какая же я жалкая, больная дура.

Слезы окончательно застилают обзор. Белый лист бумаги перед глазами начинает двоиться, а комната снова сжимается до размеров старого платяного шкафа. Круг замкнулся. Спасения нет.