Глава 12. Пустота

Руки начали дрожать так сильно, что пальцы едва попадали по клавишам. Но мне хотелось дописать. Хотелось вылить всю ту застоявшуюся, гнилую боль в текст, чтобы она перестала отравлять меня изнутри.

В глазах темнело от истощения. Я не спала ни минуты, просто плакала беспрерывно, пока не услышала грубый голос медсестры: — Я тебе сейчас вколю успокоительное, если не замолчишь. У меня тут беременные лежат, не надо их пугать.

В тот миг я почувствовала себя такой маленькой и бесконечно одинокой в этом огромном мире. Даже врачи, видевшие тысячи смертей, не хотели понимать мою личную катастрофу. Но самое страшное случилось на рассвете: я проснулась и... я чувствовала его. Мне казалось, что он жив, что это ошибка, что сейчас мне скажут: «Прости, мы перепутали снимки».

— Через час тебя заберут на чистку, — бросили мне, заходя в палату.

Я не понимала, почему они не делают дополнительные анализы, почему не перепроверяют. Но сил бороться не было. Живот тянуло так невыносимо, что боль поглощала все мысли. Ровно через час за мной пришли.

Я никогда не забуду ту картину: светло-синяя операционная, высокая кушетка и несколько женщин в масках надо мной. Мое лицо заплыло от слез и недосыпа, я выглядела тенью самой себя. Мне ввели наркоз. Тишина начала заполнять комнату, мир медленно замирал, и в этой вязкой тишине я услышала чей-то чужой, безразличный голос: — Как обычно: сначала лезут в постель, а потом делают аборты...

Я хотела кричать. Хотела рыдать и биться, объясняя им, что я любила этого ребенка, что я не хотела его убивать, что я не виновата! Но тело больше не слушалось. Укол подействовал. Я смотрела в одну точку на потолке, слезы в последний раз скатились к вискам, и я нырнула в глубокий, черный сон.

Очнувшись, я больше его не чувствовала.

Тишина внутри была оглушительной. Моя маленькая девочка или маленький мальчик... я так старалась сохранить эту жизнь, но мир решил иначе.

Я почувствовала, как по щеке скатилась одинокая, горячая слеза. Опустив крышку ноутбука, я поняла, что заново прожила каждую секунду того ада. Обида на несправедливость всё еще жгла грудь.

Как бы я хотела, чтобы Анаэль тогда был рядом. Чтобы он просто обнял меня и сказал, что это не конец. Что я не «испорченная», не «плохая» и не «виноватая». Но его не было.

Спустя несколько дней меня выписали. Желания жить не было — было только отчетливое ощущение, что внутри меня что-то окончательно сломалось. Будто из механизма вырвали главную деталь, и теперь я — просто груда бесполезного железа. От меня за версту пахло больничными антисептиками и высохшими слезами.

В какой-то момент друзья позвали меня «развеяться». Сгоряча, на голом упрямстве, я бросила: — К черту. Пойду.

Мне нужно было заглушить эту тишину. Залить её алкоголем до краев, чтобы не слышать собственного сердца. Мне уже ничего не было страшно. Тематика вечеринки была «нулевые», я нарядилась как попало, натянув на себя какую-то яркую одежду, которая смотрелась на мне как насмешка над трауром, и поехала.

Вокруг ребята смеялись, танцевали, строили планы на будущее. А я стояла в стороне, методично заливая в себя стакан за стаканом, и понимала: у меня больше нет никакого «будущего». Оно осталось в той светло-синей операционной.

В пьяном бреду я увидела Сергея. Он веселился, как ни в чем не бывало. В один момент он подошел к девушке, на которую давно «работал», и начал открыто с ней заигрывать. Внутри меня что-то взорвалось. Я подошла к ним вплотную, глядя ей прямо в глаза: — Как тебе Сергей? Хороший парень, да? Аккуратнее. Залетишь — он бросит тебя. И ладно бы просто бросил, он сначала вытрепет тебе все нервы до нитки.

Я видела, как его лицо наливается кроваво-красным цветом от злости и стыда. Он сдержался. Схватил меня за руку, отвел подальше от толпы и прошипел, стараясь скрыть дрожь: — Прости... я всё понимаю. Прости. Мне тоже нелегко от того, что ты его потеряла.

Я смотрела на него через пелену опьянения и не верила. Ни единому слову, ни одному жесту. Я пила так, как никогда в жизни. И если бы в тот момент мой организм решил просто остановиться — мне не было бы страшно. Напротив, это казалось самым логичным выходом.

[ Из архива Акасты. Запись в текстовом редакторе. Файл: «Пустота». Сохранено. ] 

«Самое страшное одиночество — это стоять посреди шумной, смеющейся толпы в яркой одежде и понимать, что твоя лучшая, самая чистая часть навсегда осталась на холодном столе операционной. Вокруг пели песни из прошлого, а внутри меня звенела мертвая, бесконечная тишина».