Глава 24. Разрыв аорты

Слезы шли ручьем, дышать с каждой секундой становилось все труднее. Горло сдавил железный обруч. Я сидела на полу, задыхаясь от несправедливости, и пальцы сами начали выбивать на экране всё, что годами выжигало меня изнутри. Мне было плевать на гордость. Я умирала.

Я: «Хотя ладно, наверное, ты ничего и не хотел. Ведь я почему-то после каждой ситуации в том году или в прошлом находила способы понять тебя, хотя те ситуации были намного хуже. Не хочешь больше ничего — хорошо, постараюсь это принять. Опять».

Ответ прилетел мгновенно. Без капли жалости. Чистый, дистиллированный газлайтинг.

Анаэль: «Да меня больше вымораживает, что с нихуя какие-то непонятки произошли. Я это терпеть ненавижу. Я еще позвал тебя, там было две моей сестры, нормально сидели, а все равно какие-то истерики произошли. И потом на следующий день я весь день думал об этом. И волновался».

Внутри меня что-то с треском лопнуло. Моя плотина рухнула, и наружу хлынула вся та ярость и боль, которую я копила годами, пока сидела в своей стеклянной банке ожидания.

Я: «Блять, я ждала тебя, блять, два года! Два года сидела одна, чтобы ты, нахуй, не видел ни одного мужика, ни одного куска слуха про меня! Я ебашила как папа Карло, чтобы ты приехал и я могла нормально провести с тобой время! Я уволилась с ебанной работы и полжизни себе поменяла, чтобы ты был спокоен!»

Я ждала любого ответа. Раскаяния, злости, да хотя бы простого «прости». Но он ударил под дых двумя словами.

Анаэль: «А зачем?»

Мир остановился. Время замерло. «А зачем?» — спросил человек, ради которого я стерла себя в порошок.

Я: «О да, послать меня из-за того, что у меня есть чувства. Окак. Да потому что люблю тебя! Ну и иди, живи с тем, кто тебя никогда не будет любить. Ноль стресса. Я по-человечески три дня пыталась извиниться, чтобы тебе было комфортно. Исправить. Попросила маму из Израиля познакомиться с тобой, чтобы ты чувствовал, что ты тоже часть чего-то моего...»

Душа рвалась изнутри, клочьями, с мясом. Я швырнула телефон в стену и закричала в пустую комнату, срывая голосовые связки: — Я УСТАЛА! УСТАЛА! Я не могу так больше! Помогите... хватит!!! Хватит, пожалуйста!

Я физически чувствовала себя на раскаленной поверхности. Каждую минуту, вопреки здравому смыслу, я снова поднимала телефон, проверяя, в сети он или нет. Я всё еще ждала. До самого конца, на пороге безумия, я ждала, что вот-вот дверь расбахнется, он постучит, обнимет меня и скажет: «К черту всё, Акаста. Я люблю тебя. Я приму твой характер, я дам тебе ощущение защиты...»

Я молила об этом тишину. Пожалуйста... Но тишина в ответ лишь равнодушно молчала.

Я зашла в ванную, пошатнулась — всё, это конец. В глазах потемнело, и эти голоса снова начали меня сжигать. На ватных ногах я дотащилась до постели.

Комната казалась стерильной, пустой и до ужаса огромной. Тишина давила на барабанные перепонки так сильно, что внутри черепной коробки начался едва слышный, но настойчивый гул. Я лежала, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом. Два года. Два года добровольного заточения в этих четырех стенах. Два года страха перед глупыми слухами, два года ожидания человека из другой страны, который в итоге приехал — и разрушил всё за несколько дней. «Увидимся только во вторник...», «Я, наверное, поеду...», «Я проведу время с друзьями». Каждое его слово, каждое изменение планов прямо перед моим отъездом вонзалось под кожу тонкими иглами.

Двадцать девятое число стало точкой невозврата. Я дошла до кипения. Руки сами написали это сообщение: «Не пиши мне, мне тяжело». А потом... потом сознание треснуло.

Внутри меня, прямо посреди этой звенящей темноты, отчетливо зазвучали два голоса. Один — мой собственный, захлебывающийся от слез, испуганный и слабый. Второй — странный, пугающе спокойный, глубокий и бережный. Как будто та моя часть, которая отчаянно хотела выжить, отделилась и села рядом на край кровати.

— Я не могу без него, — закричал первый голос внутри моей головы. — Мне плохо. Меня тошнит уже три дня, я не могу есть. Я просыпаюсь только для того, чтобы проверить экран телефона. Ответил ли он? Скажи, я совершила ошибку? Это я всё испортила двадцать девятого числа?!

— Тсс... Тихо, — мягко отозвался второй голос, окутывая моё сознание, как теплое одеяло. — Ты не совершила ошибку. Ты просто дошла до точки кипения. Твоя психика не выдержала этой неопределенности. Ты ждала два года, ты отдала всю себя. То, что ты чувствуешь сейчас — это не ошибка, это крик твоей израненной души. Пожалуйста, не ругай себя.

— Но он отказал мне! — первый голос сорвался на глухой, животный плач. — Я проглотила гордость, я позвала его на свидание, ведь он скоро уезжает! А он... он больше не хочет меня видеть. Всё кончено. Зачем всё это? Я боюсь своих мыслей... Еще час назад я на полном серьезе думала о том, чтобы писать завещание. Я разговаривала с Богом, я молила его дать мне ребенка и семью от этого человека, я столько лет загадывала выйти за него замуж! Всё разрушено. Мне незачем открывать глаза.

— Остановись. Пожалуйста, услышь меня, — второй голос стал строже, но в нем пронзительно читалась любовь и защита. — Твоя жизнь бесконечно ценна. Эти страшные мысли — это не ты. Это говорит твоя жуткая, изматывающая боль и физическое истощение. Когда телу не хватает сил, мозг подсовывает тупиковые сценарии. Это просто химический шторм, и он утихнет. Ты создана для любви, для тепла, для того, чтобы писать и творить. Твоя история не заканчивается на этом кризисе. Давай сузим твой мир до размеров этой комнаты. Прямо сейчас.

— Мне тяжело... Мне так тяжело, я совершенно одна, — шептал первый голос, затихая от бессилия. — Мама не может дать мне эту поддержку. Я заперла себя на два года, я никуда не выходила. Вокруг никого нет. Только темнота.

— Ты не одна. Я здесь, с тобой, в этой тишине, — уверенно произнес второй голос. — Ты сильная. Ты выдержала два года одиночества, и эти первые, самые страшные дни после двадцать девятого числа ты тоже выстояла. Твоя совесть перед этими отношениями абсолютно чиста. Ты сделала всё, что могла. А сейчас — вернись в тело. Хватит смотреть в телефон. Посмотри на стакан с водой на тумбочке.

— Я не могу...

— Можешь. Один маленький глоток. Смой этот липкий слой стресса. Умойся холодной водой. Завернись в плед, как в кокон. Твоя единственная задача на эту ночь — просто выжить и дать организму отдохнуть.

Я шмыгнула носом. В реальности, в холодной комнате, моя рука тяжело потянулась к тумбочке. Пальцы коснулись стекла. Я сделала глоток. Горло обожгло прохладой. Затем нащупала на тарелке маленький кусочек сырка и откусила его.

Внутри головы первый голос удивленно выдохнул: — Я... я смогла поесть.

— Какая же ты умница, — тепло улыбнулся второй голос, и гул в черепной коробке стал тише. — Настоящий подвиг. Твое тело получило ресурс. Ложись удобнее, закрывай глаза. Ничего не решай. Пусть этот шторм проходит мимо.

Я закрыла глаза. Спазм внизу живота всё еще тянул, а тошнота отступала медленно, неохотно. Но посреди этого расколотого, измученного сознания впервые за три дня воцарилось хрупкое, но такое необходимое перемирие. Я дышала. Я была жива.

«"А зачем?" — два слова, которыми он перечеркнул два года моего добровольного заточения, верности и тяжелого труда. В ту ночь мое сознание треснуло, но именно из этого раскола родился голос, который спас меня. Прямо посреди звенящей пустоты, глотая слезы и воду из стакана, я совершила свой главный подвиг. Я выбрала дышать. Я выбрала остаться живой».